Тяжело мне было, расставаться с матушкой Барберен. Долго обнимал и целовал я ее, обещая скоро вернуться, приехать к ней с моими родными. Мы простились и с нашей милой коровой. Маттиа раз десять поцеловал ее, и она каждый раз лизала его за это.

А затем мы снова очутились на большой дороге. Капи бежал впереди, мы шли за ним, и я невольно ускорил шаг.

— Как ты спешишь, — грустно проговорил Маттиа.

— Мне кажется, и тебе следовало бы спешить, — сказал я. — Ведь моя семья будет и твоей семьей.

— Нет, — возразил он. — Твои родные богаты, а я беден.

— Ну, что же из этого?

— А то, что мы будем жить по-разному. Тебя отошлют учиться, а я останусь один.

— Как можешь ты говорить так, Маттиа?

— Я говорю то, что я думаю. Я надеялся, что мы всегда будем жить вместе и никогда не расстанемся.

— Так оно и будет, — сказал я. — Если мои родные богаты, то и ты будешь богат. Если меня отправят в школу, и ты поступишь в нее. Мы станем учиться вместе, будем всегда жить вместе и никогда не расстанемся. И я буду очень рад, если мои родные богаты. Тогда я попрошу их помочь всем, кто был добр ко мне.

— А я лучше бы желал, чтобы они были бедны. Теперь мы свободны, — идем, куда хотим, заботимся только о том, чтобы заслужить одобрение «почтенной публики». А с богатыми родными будет уже не то. И Кали будет хуже. Его посадят на цепь и, как бы она дорога и красива ни была, это все-таки будет цепь.

Этот спор часто повторялся во время долгого пути в Париж.

Снова стали мы играть и петь на улицах городов и деревень, попадавшихся нам на пути.

Когда мы вошли в Париж, Маттиа заволновался по поводу того, что, может быть, Гарофоли уже на свободе, и мы встретимся с ним. Мы решили, что я один пойду на улицу Лурсина, а Маттиа проведет день в Ботаническом саду, а затем в семь часов вечера мы встретимся около собора Парижской богоматери.

У меня были записаны адреса трех знакомых Барберена, у которых он мог остановиться в Париже. В двух местах, куда я явился с этими справками, мне ничего не могли сказать о Барберене, а в третьем месте мне указали, что последнее время Барберен жил в меблированных комнатах на Аустерлицкой площади.

Прежде, чем итти по указанному адресу, я решил зайти на улицу Лурсин и узнать, что сталось с Гарофоли. Это нужно было для Маттиа.

Старый тряпичник, копавшийся в мусоре на заднем дворе, сообщил мне, что Гарофоли еще сидит в тюрьме и будет выпущен не раньше, чем через три месяца.

Успокоившись, таким образом, относительно Маттиа, я направился на Аустерлицкую площадь. Здесь я отыскал отель «Канталь», или, вернее, жалкие меблированные комнаты. Хозяйкой их была дряхлая, глухая старуха с трясущейся головой.

Я спросил у нее: тут ли живет Барберен?

— Что такое? — прошамкала старуха и, согнув кисть руки, приложила ее к уху. — Я не очень хорошо слышу, — прибавила она.

— Я желал бы видеть Барберена из Шаванона, — крикнул я. — Он живет здесь?

Она в отчаянии всплеснула руками, и голова ее затряслась еще сильнее.

— Ты, должно быть, тот мальчик, которого он искал? — спросила она.

— Да, Барберен искал меня.

— Нужно говорить «покойный Барберен». Он умер!

— Умер?

Я был ошеломлен. Барберен умер! Как же найду я теперь свою семью?

— Так, значит, ты тот мальчик, которого он хотел отдать богатым родным?

— Вы знаете это? — спросил я, надеясь, что она может рассказать мне что-нибудь о моей семье.

— Да, он говорил мне, что нашел и вырастил ребенка, что семья этого ребенка разыскивает его и что сам он пришел для этого в Париж.

— Но где же живет эта семья — моя семья? — спросил я.

«— Я желал бы видеть Барберена из Шаванона. Он живет здесь?»

— Ну, вот этого я уж не знаю. Я рассказала вам все, что слышала от покойного. Больше он ничего мне не говорил.

Я схватился за голову. Я был так поражен, так взволнован, что совсем растерялся. Несколько минут стоял я молча. Больше спрашивать было нечего. Старуха рассказала мне все, что знала.

Я поблагодарил ее и простился с нею.

— Куда же вы теперь пойдете? — спросила она.

— К товарищу.

— Он живет в Париже?

— Нет, он пришел в Париж вместе со много только сегодня утром.