Шрифт:
Вопросы остались бел ответов. О Судских вообще ни слова.
Дурное времечко. Сплошь замешенное на безбожном вранье и массовом оглуплении.
Прослушав последние теленовости, Гена Крокодил отправился на кухшо готовить обед. Как вор в законе, он сохранял обет безбрачия. Сам себе готовил, сам брюки гладил. Как человек разумный, по состоятельный, особняков по заводил, а поступил иначе: купил несколько квартир на подставных лиц и в целях конспирации время от времени менял их и переезжал с места на место. Обставляться любил основательно. Его кухне могла позавидовать любая домохозяйка. Только хозяйка готовила на кухне, а досуг коротала возле телевизора, набираясь видеоглупостей. Гена же, Крокодил который, досуг проводил на кухне, а на телевизор выходил посмотреть скептически. Этот лупастый товарищ, кроме вранья, ничего ему не говорил, а единственно правдивая информация в программе «На самом деле» начиналась после десяти вечера, когда у Крокодила полным ходом шли «стрелки», разборки и лесные арбитражи. Он принципиально не держал на кухне телевизора, обходясь радиоприемником. С утра выслушивал циничные комментарии по «Серебряному дождю», а позже сравнивач их с одиозной радиостанцией «Эхо Москвы». Первая радиостанция уверяла ею в собственных суждениях, а «Эхо Москвы» вполне умело старалась разуверить его, что не все гак плохо в королевстве. Делалось это посредством все тех же опросов трико- тиновых теток и дремучих пенсионеров.
Включив радиоприемник, Геннадий взялся за готовку. В доме были гости, и срамиться он не хотел. Умел и любил ютовить. Замыслив плов, он принялся методично шинковать морковь и лук, пока в казане вытапливалось курдючное сало.
Кто должен уступить первым: шахтеры или правительство? — вела опрос радиостанция «Эхо Москвы».
Трикотиновые тетки гневно осуждали шахтеров. Они- де разрушают экономику страны, и бить их надо почем зря, и расстреливать на месте.
Гена забросил морковь для выжарки и сделал вывод: в этой стране глупее баб. дорвавшихся до торжества феминизма, только хитроумная радиостанция «Эхо Москвы», которая намеренно отсекает рассудительных, заставляя слушателей верить трикотиновому гласу. Поступая так, она еще больше расчленяет общество, культивирует злобу и рубит ветку, на которой сидит.
Гена забросил в казан шинкованный лук, а ведущий опроса сделал вывод: руки прочь от советских рельсов.
Каков поп, таков и приход. И тут никто не осведомился: люди, где вы нашли отмороженного идиота, который клялся па Конституции быть ее защитником и первый нарушает ее? Ведь не в шахтерах беда, а в разобщенности, и, пока все вместе не скажете «нет» отморозку, быть вам заложниками самой разрушительной системы, которую помогли создать собственными руками.
Именно гакос возмущение кипело в Геннадии, когда он шумовкой ворошил золотистый лучок и отправлял в казан ровно нарезанные куски баранины'. Если плов, так по всем законам, а каша с мясом, какую готовят пришедшие с работы бабы своим мужьям, — это не плов, это быдлятская пиша, отчего они сами потолстели до срока, а мужики спились...
Интересная мысль пришла к нему: рамки, сузившие кругозор простого люда до размеров телеэкрана, сослужили тем, кто их ставил, плохую службу. Люд отверг коммуняк. Эти же рамки продолжали служить новым лидерам в девяностые годы, и ничего путного опять не получалось. Люд как лил. так и продолжал спиваться, по Борьку-алкаша отверг: не умеет пить. И опять Россия прозябает без хозяина.
«Что же надо люду? Пусти среднестатистического гражданина ко мне на кухню, через неделю краны потеку г, припасы сожрет вчистую, еще и готовку обгадит: плов говно, водка жидкая, хозяйка б-б-б... Хорошо хоть хозяйки пето.
— Прекрасный плов будет! — сам себя похвалил Гена, принюхавшись к запахам из-под крышки казана.
Гена старался не зря: сегодня его дорогому гостю можно заново вкусить нормальную пищу. Не протирки, сочки и кашки, а еду настоящих мужчин. Луцсвич разрешил.
Гена Крокодил упрятал Судских на своей квартире, и Луцсвич молчаливо согласился, хотя генерал был еще очень сырой. А разве есть другой вариант? Крокодил понравился Луцсвичу, Луневич понравился Крокодилу. Судских понравился обоим. Так образовался мужской союз, дающий право закрыть глаза на условности.
Док. не зарежь сразу, — сказан Судских Луцевичу на операционном столе. — Еще долги взыскивать надо.
И больше никаких просьб. На Судских живого места не осталось. А разрыв селезенки сразу определил, на чьей стороне Луцсвич. Менты отделали Судских. как Бог черепаху, зато Луцсвич заштопал Судских с дьявольским гением Паганини. Утро нового дня со стрельбой и матами, с отчаянной дерзостью чертей в масках стало для Луцевича аккомпанементом к его солирующему скальпелю в унисон с темой: нет, ребятки, Судских я вам не отдам. И нищенское житье в панельной многоэтажке, и вор в законе с необычной просьбой, и собровцы в клинике заставили быть Луцевича предельно искусным. Вот и весь дьяволизм на одной струне его души.
Отходил Судских плохо. Бредил, звал какого-то Тиш- ку; медсестра Женя Сичкина, приставленная Луцсвичсм, забыла о сне.
Геннадий предлагал вызвать десяток самых классных медсестер, но Женя стоически отказывалась: сама.
— Выживет? — заглядывал в истонченное лицо Судских, спрашивал Геннадий осторожно.
— Должен, — твердо отвечала Сичкина. — Живучий он, борется упорно. А мне кажется, будто я уже нянчила его, каждую клеточку знаю. Выживет.