Он взял Гунхильду за руку, и у нее потеплело на сердце. Горм смотрел на нее с добротой и грустью, и хотя за эти дни он сильно осунулся и постарел, глаза запали, а седины прибавилось, он был еще очень даже неплох как мужчина.

И она снова глянула на Харальда – что он об этом думает?

Харальд отвел глаза.

– О чем ты говоришь, конунг? – в смятении пробормотала Гунхильда.

– Я хочу, чтобы ты, возможно, с отцом вместе, осталась у нас на зиму. На йоле мы могли бы справить обручение, а весной, в День Госпожи, и свадьбу. Ибо никогда, с тех пор как Тюра была молода, не встречал я женщины, столь достойной быть украшением Дании.

– Но о ком…

– Ты сможешь сама выбрать, кто из двух женихов тебе больше подойдет – лето или зима, Тор или Зимний Турс. – Горм снова улыбнулся, бросив взгляд на мрачного сына. – А если Харальд не пожелает ввести в свой дом новую хозяйку, то я-то уж не откажусь от своего счастья.

– Спасибо, конунг.

Гунхильда отошла, подавляя улыбку. Она давно знала, что так или иначе сумела завоевать сердце Горма, и он готов увидеть в ней если не невестку, то невесту. Вот ей и представилась возможность стать не просто королевой Дании – без промедления, – но и мачехой Харальда!

Гунхильда проснулась раньше обычного срока, даже раньше, чем служанки пошли к коровам – теперь ей приходилось следить за тем, чтобы они не проспали. Перед самым пробуждением она видела сон и теперь помнила его совершенно ясно. К ней будто бы подошел Сигурд Щедрый и подарил руническую бляшку – деревянный кружок, где была вырезана вязаная руна. Гунхильда помнила, что во сне принялась внимательно разглядывать руну, пытаясь понять, что она означает, и сейчас знак отчетливо стоял у нее перед глазами. В том была некая странность: вязаные руны наносят на амулет, ради отвращения зла или привлечения блага, но во сне появление любой руны нужно скорее рассматривать как предостережение или пророчество. Но о чем ее предупреждают боги? Руна была «одноногая», то есть включала знаки с единственной продольной чертой. Основой служила руна Тюр, это несомненно. Еще здесь читалась руна пути и руна текущей воды, особенно любимая Гунхильдой. В отношении вязаных рун всегда остается простор для догадок – в том-то их сила, что никто не может точно знать их смысла, кроме создателя-эриля. В переплетенных чертах можно было увидеть и одно, и другое. Но Гунхильда чуяла, что знак обещает резкие и неожиданные перемены, потери чего-то, но и обретение.

Она вздохнула, пытаясь опять заснуть. Последний год ее жизни был сплошной чередой изменений, потрясений, потерь и обретений. Но подобный сон она увидела впервые. Означает ли это, что ее путь наконец-то приблизится к какому-то завершению?

Но заснуть она не могла, напротив, ее не оставляло ощущение, что нужно встать и одеться. Она действительно села и поправляла чулки, собираясь поскорее раздуть угли и заново разжечь огонь, как дверь девичьего покоя вдруг открылась, кто-то вошел.

Этот кто-то был высок, явно мужчина. Почему-то Гунхильда сразу исполнилась уверенности, что это Харальд, и сердце оборвалось.

Он подошел к ее лежанке, наклонился, и тут разглядел, что она уже не спит.

– Ты проснулась? Хорошо, – вполголоса произнес он. – Вставай и буди всех.

– Что-то случилось?

– Да. Приехали люди… На нас идет твой жених Хакон с целым войском. Если ветер не переменится, он будет здесь уже сегодня.

– О боги! – Гунхильда поднялась на ноги. – Но если ему не повезло как моему жениху, то виновата не я.

– Знаю. Это я виноват, тебя я не виню. Может быть, он за тобой и явился. Но я больше не стану мешать тебе жить. Если хочешь пойти к нему, я постараюсь это устроить. Не потому что я испугался его войска, тролли б его драли… – Харальд вздохнул, подавляя досаду. – А потому что… На нас, похоже, и впрямь лежит проклятье, и я не хочу, чтобы ты разделила его с нами.

– Никуда я не пойду! – Гунхильда подалась ближе и вцепилась в его руку.

И даже сейчас тепло его тела, ощущение мышц его предплечья под двумя рубахами были ей приятны и успокаивали. Казалось, рядом с ним не может грозить никакой опасности. Они слишком долго были врагами, но сейчас, когда то свадьбы, то похороны наконец сделали их ближе, рядом с ним она чувствовала себя защищенной и не намеревалась расставаться с этим блаженным чувством. Наконец-то она в доме, который он, ее Тор, будет защищать!

– Даже если мой отец пожелает этого, я не пойду к Хакону. Я останусь с вами.

– Ты решила стать моей мачехой? – усмехнулся Харальд и накрыл ее ладонь своей. Он был почти спокоен, в его смехе слышались усталость и решимость.

– Всегда мечтала о таком сыне, как ты! Мне нравится ваш дом, я привыкла к этим краям и ни в какую Норвегию не поеду!

– Твой отец тебя к Хакону не пошлет.

– Он уже знает?

– Да, мы мужчин первыми разбудили. Он уже держит речь перед хирдманами, что все даны должны забыть раздоры и сплотиться перед норвежской угрозой. Его любовь говорить речи порядком утомляет, иной раз хочется отобрать у него рог и разбить о его голову, но на сей раз он прав. Ну, давай, одевайся! – Харальд отцепил от себя ее руки и подтолкнул к лежанке. – Готовьте как можно больше еды, режьте скотину, варите кашу, не жалейте ничего. Слава Одину, у нас еще две тысячи человек в Оружейной долине! Надо их накормить перед боем.

– На две тысячи у нас тут котлов не хватит! – Гунхильда едва не испугалась огромности этой задачи.

– Отбирайте припасы, которые можно послать туда. Они уже собирались разъезжаться сегодня, потому что свои подъели. Я послал людей сказать, чтобы готовились драться. Все пиво, что есть, тоже туда. Завтра нас уже накормит Один.

Он вышел, а Гунхильда, разбудив служанок, лихорадочно принялась одеваться. Теперь стало ясно, что за испытания и перемены обещал ей сон. И вот почему рунный знак ей вручил Сигурд Щедрый – перемены несут норвежцы. Что ж, этого следовало ожидать. У Хакона Доброго отняли подряд двух знатных невест: одну Инглинги, другую Кнютлинги, и все ради того, чтобы с помощью этих девушек взаимно породниться. Свадьбу Ингер и Эймунда Сигурд ярл видел своими глазами, и у него же Харальд отнял Гунхильду – пусть он не сумел увезти ее с собой, но и с Сигурдом она дальше не поехала. Хакону, как и его мудрому ярлу, нетрудно было сделать вывод, что за этим последует. И Хакон, хоть и был воспитан в христианской вере, славился миролюбием и стремился со всеми ладить, все же не более других северных королей способен был прощать столь явные оскорбления. Видимо, осенний оружный смотр в подвластных областях и его снабдил войском, пригодным для отмщения – именно сейчас, в начале зимы, когда никто ничего подобного не ждал.