– Тоже бежишь от эпидемии? – он смотрит на меня, внутрь меня.

Щупальца его взгляда проникают под кожу, скользят по мышцам и сухожилиям, просачиваются в вены, с кровью ползут к сердцу, сжимают его ледяной хваткой.

– Нет, иду на праздник.

Как любой убийца он не имеет чувства юмора. Он убил его в детстве, когда подпивший отец как следует припечатал его башкой о стену. Сержант Закономерность хмурится.

– Будешь зубоскалить – отправлю в концлагерь.

– Я думал, что уже в нем…

Он прекрасно понимает, что всем, кто дошел досюда, уже нечего терять. Он знает, что эта толпа может в любой момент хлынуть на него, сквозь него, растоптав его, развеяв по ветру. Обученный ремеслу смерти, он прекрасно чувствует эту самую смерть.

– Думаешь, спастись внутри Зиккурата?

Конечно, я не думаю о спасении. Как и любой дошедший до этой точки, из которой уже нельзя вернуться назад, я меньше всего думаю о спасении. Просто другой дороги у нас нет. Мы прекрасно знаем, что впереди нас ждет та же тьма, что наступает на нас сзади.

– Думаю, у жрецов есть Знание…

– И что – оно способно спасти всех их? – Сержант Закономерность показывает на площадь перед КПП, заполненную беженцами.

– Они обречены, думаю, оно способно даровать им Смерть…

– И ты полагаешь, что именно тебя Смерть обойдет стороной?

– Отчего же? Возможно, именно ее я и ищу. Но только там, – я тычу пальцем в Зиккурат.

– Чем она хуже той Смерти, от которой вы все бежите?

– Возможно, что ничем. Но стоит ведь попробовать, правда?

Он морщится, алый рубец образует неприятную на вид складку, словно его лицо собирается съесть меня. Вглядывается в мои дорожные документы. Они неспособны рассказать ему ни о чем.

– Ты в курсе, что прохождение КПП является необратимым действием?

– Конечно.

– Обязан предупредить. Для проформы.

Он возвращает мне мои документы. Розовая пустота на месте его глаза перестает пульсировать и начинает искать новую жертву, я ему больше неинтересен.

– Проходи, – он сплевывает сквозь зубы, под его ногами шипит и плавится земля.

– Удачи.

– Проваливай. Это необратимо.

Я делаю шаг за ворота КПП. Зиккурат становится ближе. Я понимаю, что уже никогда не вернусь назад. Как, впрочем, понимаю и то, что возвращаться все равно некуда. Жизнь в принципе с самого начала имеет свойство необратимости, просто осознание этого факта настигает только тогда, когда наступающая на пятки смерть гонит тебя в лапы еще более страшной смерти.

Я проснулся от слепящего солнца, бившего прямой наводкой в окно. Потянулся и взглянул на часы: стрелки показывали начало девятого. Мой сосед по-прежнему спал, свернувшись в кресле. Стучали колеса, выбивая размеренный ритм. Вагон потихоньку оживал, по проходу ходили люди, хлопали двери.

Мы приближались к столице, за окном мелькали небольшие подмосковные поселки и городки, проносились пригородные платформы, забитые людьми, ждущими электричку. Я вспомнил, что согласно билету прибытие на Ленинградский вокзал в Москве должно было состояться в половину десятого, то есть через час с небольшим.

Я поспал около трех часов. Не сказать, чтобы я хоть сколько-нибудь выспался, но состояние мое в целом можно было считать нормальным. Правда, после выпитого ночью пива меня немного мучила жажда.

Я достал с багажной полки свою сумку, стараясь не разбудить соседа, и извлек из нее полотенце и умывальные принадлежности. Потом пошел к туалету: занимать очередь.

Заняв очередь за белобрысым парнем в тельняшке, я вышел в тамбур – выкурить сигарету. Перед белобрысым в очереди стояли еще две девушки, поэтому времени на перекур у меня было предостаточно.

Задумчиво втягивая и выпуская табачный дым, я смотрел в окно. Солнце плясало солнечными зайчиками на крышах домов, на кронах деревьев, на поверхности сточных канав. Судя по всему, на улице было тепло и безветренно. Мимо пронесся товарный состав.

Глядя в окно, я пытался вспомнить названия населенных пунктов, которые мы должны были проезжать. Клин и Солнечногорск мы уже при любых раскладах миновали, значит, впереди были Поварово и Химки. С каждой минутой мы приближались к конечной точке нашего путешествия.