Я наблюдал по сторонам, чтобы предупредить ее сразу же, как все начнется: как только начнут смыкаться стены. Однажды мы даже бросили тележку с продуктами, до половины загруженную «Принглзами» и «Кэнада Драй», у самой кассы. Я дернул ее за полу черного дождевика, стараясь, чтобы жест остался незамеченным для посторонних. Она не обратила внимания на предупреждение. Я посмотрел в ее лицо, спрятанное в тени спутанных, крашенных в черный цвет волос. Глаза с бледно-голубыми белками тревожно рыскали по сторонам, выделяя из толпы подозрительные лица, сейчас ее интересовала главным образом парочка в розовых спортивных костюмах, смеявшаяся впереди в очереди.

Они закупали кучу отравленных продуктов. Масло «Страна Озер», заправка для салата мистера Пола Ньюмана, «Спрайт», «Бургер энд Банс», а также неестественно оранжевая морковь и «читосы». Я старался не смотреть в ту сторону, в отличие от мамы, буравившей их взором. Они могли быть секретными агентами угля, которые пытаются искусить и провести нас. А может, просто невинные жертвы, попавшие под его чары, случайно отравившись, но их розовые униформы наводили на мысль, что перед нами силы зла.

Я снова задергал рукав, пока ее пальцы не исчезли под черной защитой. Плащ купили сегодня, за 15 долларов в магазинчике Армии Спасения, вскоре после того как мы обнаружили, что черный уголь не дремлет. Мы пытались найти черный дождевик и для меня, но моего размера были только желтые и зеленые, усеянные зайцами и черепашками. Она сказала, что, когда я перекрашусь, плащ уже не понадобится.

Краска лежала у нас в тележке, под шестью упаковками «Кэнада Драй» и красными «Принглз» в картонной коробке с вакуумной упаковкой. А жаль. А то бы я мог сунуть ее незаметно за пояс джинсов, и наплевать, что воровство только подпитывает кару угля.

Я слышал, как мама нервно теребит ногтями рукав. Ее голые лодыжки топали в черных калошах. Я был еще по-прежнему в гражданской одежде. Грязная белая майка, посеревшие от пыли кеды и такого же примерно цвета носки. Джинсы темно-синего цвета. Прачечная рядом.

А я буду лежать голый на заднем сиденье, пялясь в запятнанный, похожий на сырную оболочку интерьер нашей «тойоты», пока она будет красить мою одежду в прачечной-автомате.

Розовые костюмы стояли перед нами в очереди. Женщина то и дело улыбалась мне, замечая мой взгляд на их «читосах». Она не понимает: все, что они купили, — все отравлено. «Это яд, яд, яд», — напевал я про себя, заглушая рев желудка. Затем, как настоящий демон соблазна, женщина потянулась к плитке «Херши» на гнутых полочках над лентой конвейера, открыла и надкусила одну, вонзив зубы в шоколад. «Херши» порой бывают безвредны, но теперь я уверен, что это коварная демоническая хитрость, потому что запах шоколада проникает в меня, овладевая мной целиком.

Я посмотрел на маму: не обратила ли она на это внимание, но глаза ее были прикованы к стенам. Она прикидывала, не сдвинулись ли они, хоть на дюйм, рассчитывая угадать, когда начнется конец света. Хотя это была моя задача, но она полностью никогда не полагалась на меня. Я снова сунулся в протершийся рукав.

Женщина поймала мой взор и улыбнулась пугающей улыбкой: помада делала ее рот неестественно большим. Глаза ее растянулись в китайские щелочки, с морщинами, точно кошачьи усы.

Я держался за мамин рукав; женщина склонилась, так что ее лицо оказалось рядом. От нее сладко пахло шоколадом, и в черных дырках ноздрей мне были видны шевелящиеся волоски.

— Хочешь кусочек? — спросила она.

Мама отшатнулась — будто только что перед ней лязгнул капкан. Женщина посмотрела на нее, и тут же вместо улыбки виновато сказала:

— Такая лапочка… я хотела просто угостить…

Мама мотнула головой как взнузданная лошадь: движение было категорично и однозначно. Глаза ее при этом были устремлены в клетчатый пол.

— Простите, — начала женщина, морщась. И отступила вдоль по конвейеру. — Я только думала…

Чужая рука ласково похлопала по запястью — я так и взвился. Мать, ничего не сказав ни мне, ни леди в розовом, по-прежнему растерянно сжимавшей плитку «Херши», дернула меня к выходу, и мы стали искать проход через пустую кассу. Я слышал ее частое дыхание, и сердце мое колотилось.

Все проходы оказались заняты, потому что все до единой кассы работали. Путь к отступлению был отрезан. Ее ногти вонзились мне в запястье. Я врезался в нее по инерции, когда она резко затормозила. Вдруг она замерла и уставилась в стену прямо перед нами, заставленную сигаретами, расколотыми деревянными колодами и бумажными пакетами с древесным углем для пикников, заслонявшую нам выход наружу. Стена двигалась на нас.

— Я хотел предупредить, — шепнул я, но знал, что она уже не слышит.

Я посмотрел вдоль турникетов касс — от самой крайней до стены была натянута провисшая цепочка. Мне пришлось дернуть за рукав несколько раз, прежде чем мама последовала в нужном направлении, по-прежнему не выпуская моей руки. Она так и пошла, боком, в сторону, не отрывая взгляда от ползущей стены, с раскрытым ртом.

Подняв цепочку вверх — насколько позволял рост, я зашептал:

— Пролезай, пролезай скорее. — Она была точно в параличе, не спуская взгляда со стены. Я потряс за рукав. — Давай. — Она замерла как вкопанная.