— Лучше выйди, — предупредил он, но смотрел при этом на нее.

— Я еще не отмыл пятно, — шепотом ответил я.

— Лучше уходи, — повторил он глухим усталым голосом, не выпуская Сару, впиваясь в нее пальцами так, что белела кожа на руках и лице.

Спрыгнув со стула, я забрался под раковину за священным белым сосудом.

— Сейчас все будет в порядке, — сказал я как фокусник, готовый удивить зрителей. Забравшись снова на стул, я осторожно вылил полгаллона магической жидкости в воду. Ее горький запах вселял в душу уверенность. Очиститель воистину святая вода, и я знал — спасение близко.

— Это поможет твоему спасению, — она держала меня за правое запястье. В другой ее руке был большой керамический кувшин, наполненный чистейшей субстанцией, прозрачной, как жидкое стекло. — Забыл, чему тебя учили? Она кивнула утвердительно, я — отрицательно замотал головой в ответ. — Хотя бы этому-то твоя мать должна была научить тебя, — пробрюзжала она, выпустив мою руку и устанавливая кувшин на деревянную полку рядом с большой фарфоровой ванной на ножках в виде громадных львиных лап.

— Простите, мадам, я сожалею, — шепотом отвечал я, ощущая, как слюни вперемешку с соплями текут с подбородка. Я не вытирал их, боясь шелохнуться.

— Уверена, что ты еще больше пожалеешь, Джеремая.

Она склонилась над ванной, и передо мной оказался ее затылок. Волосы ржаного цвета, как у мамы, собраны в тугой пучок. На округлом лице собрались капельки пара, такие же, как на ее серебряном крестике.

— Я очень сожалею и раскаиваюсь, мадам, — я шмыгнул носом, старясь не раскачивать рукой, стоя по струнке. Я выдавливал из себя боль и не позволял слезам струиться из глаз, усиленно моргая.

— Теперь мне ясно, почему она тебя бросила. Сара ничем не лучше — дьявол взывает к вам обоим, — сказала она, обращаясь к встающему из ванны пару, то и дело проверяя бурлящую воду рукой. — Нельзя позволять себе грязных искушений, — говорила она над обжигающим водоворотом.

— Да, мадам.

Я шмыгнул носом, втягивая сопли. Каждый раз, как она поворачивалась, сердце мое сжималось, я узнавал в ней маму, ее черты напоминали о ней, только более грубые и утонувшие в морщинах.

— Надеюсь, ты не испытываешь жалости к себе, — погрозила она пальцем.

Я закрутил головой и снова посмотрел на босые ступни. Я только что прибыл к бабушке с дедушкой, куда всего час назад доставили меня социальные работники. Меня забрали из дома последних моих опекунов — и тут служба соцобеспечения узнала о существовании деда с бабкой. Мне там, на старом месте, понравилось: у опекунов был ручной поросенок, который всегда подбегал, стоило выйти во двор, и тыкался в меня пятачком, хрюкал и просил почесать за ухом. Но мой отец-опекун обнаружил во мне зло: он с воплем требовал, чтобы я надел трусы и вел себя прилично. Я пытался объяснить, что все в порядке, сел к нему на колени, но он оттолкнул меня, да так, что я упал. Я знал, что если он сунет в меня свою штуку, то разрешит мне остаться и не станет выбрасывать на улицу. Я просто пытался с ним поладить. Он стал орать на свою жену, требуя вызвать службу социальной помощи. И вот я стоял в чем мать родила перед родной бабкой, удерживая правую руку от прикосновения к телу и всех возможных злых деяний.

— Это сгорит дотла, Джеремая. — Губы ее, полные, выпуклые, как у мамы, скривились. — Но куда более страшный адский огонь пожрет тебя, если не спасти твою душу сейчас, немедленно.

Я старался держать правую руку подальше, точно протухшую рыбу.

Она скрутила крышку с керамического сосуда. Крепкий запах хлорки заполнил ванную, смешиваясь с паром. Я глубоко вдыхал полной грудью запах лета и бассейна, тепло охватывало меня, распространяясь по всему телу.

— Джеремая!

Я открыл глаза, она оторвала мою левую руку, прикрывавшую пах, и дернула по направлению к ванне.

— Тебя снова надо пороть? Мне позвать его?

Я только моргал, весь дрожа.

— Или ты не чувствуешь, как зло вползает в тебя? Ты не хочешь бороться с ним?

Я отвечал немым взглядом, полным муки и раскаяния.

— Мама. Я хочу маму, — вырвалось из меня словно стон. И слезы хлынули таким потоком, что даже дыхание остановилось. Вздохнув, она вылила содержимое сосуда в ванну и взболтала рукой.

— Она тебя бросила, потому что больше не в силах была с тобой справиться. — Бабушка отерла взмокший лоб. — Если перестанешь творить зло, угождать дьяволу, думаю, она вернется.

— Значит, она заберет меня?

— Да.

— Как в прошлый раз?

— Да.

— Но я же опять натворил плохое.

— Крепись, Джеремая. Надо быть крепким — и зло к тебе не пристанет. Ну, давай, полезай.

— Ванна слишком высокая, не дотянуться.