Анька минуту молчала в состоянии короткой атонии и полного безразличия. Затем смиренно пообещала:

— Отведу.

Неожиданная покладистость удивила Сашку и напружинила. Полоса света над горизонтом расширилась. Малкин, наконец, рассмотрел лицо Аньки, видел, как ее тусклый взгляд липко цеплялся за меч, подумал, что та опасается за свою жизнь, и хмуро успокоил:

— Не будешь сама дуррой — никто тебя не тронет, — неторопливо спрятал он меч за спину.

— Хотя стоило бы оторвать башку, — громогласно прогудел Раппопет, из его сознания еще не выветрилось нападение волков. — Показывай, куда заманила Карюху. Но имей в виду, волчица, рука не дрогнет, если обманешь, — он выразительно поднес к ее носу нож, пахнувший волчьей кровью.

Анька отшатнулась, мутный блеск пробил болото глаз, сглотнула слюну, качнулась. Попятилась легко, перескакивая через колдобины в траве под ногами. Компания устремилась следом. Катюха прыгала по буеракам рядом с Сашкой, ее что-то угнетало, беспокоило тревожное чувство. Раппопет сжимал рукоять ножа, глядя на волчью прыть Аньки. Катюха беспокойно выдохнула Сашке:

— Ты ей веришь?

— Нет, — бросила та; трава хлестала девушку по голым ногам.

— Тогда почему мы идем за нею? — брови взметнулись, пара морщинок перерезала лоб.

— Это она идет с нами, — поправила Сашка и ускорила шаг.

Малкин уже обдумывал, как они станут выбираться из города, когда найдут Карюху. Возможно, рано было думать об этом, но мысли гуляли по извилинам, не находили выхода и жалили мозг, как осатаневшие осы. У Лугатика таких мыслей не было: главное, вытащить Карюху, а там будь что будет. И вот перевернутыми домами замаячила окраина города. Малкин поравнялся с Анькой:

— Из города есть дорога?

— Дорога бесконечна, если она начинается там, где кончается, — отозвалась Анька.

— Но где она начинается?

— Это известно Философу, — прозвучало неопределенно.

— Значит, горожане не колесят за городом? — поймал он ее глаза.

— У нас есть другие заботы, пока живы собаки, — сказала Анька.

— Но в городе много магазинов, — продолжал Малкин допытывать горожанку-волчицу. — По какой дороге привозят товары?

— Это знает Философ.

— Ты видела Философа?

— Его видят все, но никто его не видел, — кивнула Анька.

— А дорогу из города видела?

— Дорога открыта для всех, но только Философ знает, где она начинается и где заканчивается.

Малкина раздражали туманные ответы. Они убеждали его, что Анька — это большое темное пятно.

Лес остался за спиной. Справа вздымалась вершинка, поросшая кустарником, слева вразнобой сиротливо торчали несколько деревьев. А за ними чернело свежевспаханное поле и мрачнела туманная зыбь. Приближались перевернутые окраинные постройки города, опрысканные слабым утренним светом.

От быстрой ходьбы мышцы в икрах ног натянулись, как струны. Но Анька пятилась, не сбавляя темпа, быстро вращала головой. Малкин, отмахиваясь от мух, проговорил:

— Я бы хотел встретиться с Философом. Это возможно?

— Если захочет Философ, — буркнула Анька.

— Как сделать, чтобы он захотел?

— Надо узнать, — сказала она.

— Как узнать?

— Спроси.

— У кого?

— У Философа.

— Для этого надо его увидеть! — Малкин поморщился: какой-то замкнутый круг, плутаешь по нему и ничего не понимаешь. И внезапно во весь дух Ванька закричал: — Философ! Я хочу поговорить с тобой!

Крик взорвал утреннюю тишину, друзья загомонили, Анька осталась невозмутимой. И тут с окраины города разнеслось петушиное кукареканье. На миг все замерли, прислушались, следом Раппопет прогоготал:

— Это ответ Философа. На петушином языке. Эй, волчица, ты поняла, что петух прокукарекал? Перевести можешь? Молчишь, волчье отродье?

Малкин напрягся: в Свинпете петушиное кукареканье имело большое значение. Всегда прежде оно становилось предвестником кровавых событий.

Дальше двигались безгласно. Утренней свежести не чувствовалось. Воздух был неподвижным, спертым, и чем ближе подходили к окраине города, тем плотнее и тяжелее он давил. Идти становилось труднее, словно пробивались сквозь невидимую тугую массу. В какой-то момент стали отставать от неутомимой Аньки.

По ногам змеились длинные ожившие стебли жесткой травы, они охватывали икры, как обручи, стягивали их, приостанавливая движение людей, тянулись и лопались со звоном, как гитарные струны. На голых ногах Сашки оставались кровяные метины, на штанинах у парней и у Катюхи — резаные полосы, словно из-под лезвий ножей, ткань пропитана зеленой кровью растений. А Анька молчаливо без особых усилий удалялась все дальше.

Густой воздух застревал в горле, люди задыхались, глаза вылезали из орбит. Силы иссякали мгновенно, ноги волочились по траве.