В поезде на Вайсенбах, по пути из весны в зиму, Лен подумал, что если городская жизнь разворачивается на уровне глаз, то жизнь в горах больше ориентирована на землю. На равнину, от которой взгляд должен карабкаться вверх по скалам. На пребывание еще-здесь-внизу и необходимость быть уже-там-наверху. Странно, но ему не терпелось поскорее надеть горные ботинки. В той обуви, в которой он сидел сейчас в поезде, в которой гулял по городу, в обычной обуви для асфальтовых мостовых Лен чувствовал себя неприкаянно легким. Совсем иначе чувствовал он себя, когда в горах ставил на землю ногу в тяжелом ботинке. Здесь с каждым шагом вздыхала, прогибаясь и уступая, сама природа.

Он прижался лицом к стеклу, начал играть своими растаманскими косичками, перескакивал с одной мысли на другую. Ему не верилось, что пять тысяч франков, объявленные «Про Натурой» в качестве вознаграждения, могли сподобить кого-то дать информацию, ведущую к аресту браконьеров. В то же время Лен был уверен, что некоторые люди знали и слышали гораздо больше, чем он. Но кто согласится дать показания против того, с кем предстоит делить до конца жизни крохотную деревеньку? На это мог пойти лишь тот, кто и без того собирался уехать из Оберланда в скором времени.

Скала Миттагсфлу высилась слева от поезда, до Вайсенбаха оставалось совсем немного. Лен представил себе, как получит на свой счет пять тысяч франков. И по выходным будет спускать их в зимментальских пивных, не отрываясь от кружки и вслушиваясь в чужие разговоры. Хотя прекрасно знал, что это ничего не даст. Даже если кто-нибудь станет хвастать, как подстрелил рысь — на что сгодится такая болтовня? Лену пришлось бы всюду таскать с собой диктофон и кантонального полицейского — но даже этого может не хватить. Справиться с охотничьими джунглями не получалось. Во всяком случае, таким способом.

Спустя четыре недели после посещения доктора, Марк Феннлер вновь оказался на аэродроме в Маттене, где двое военврачей рассматривали его рентгеновский снимок. Первый водил пальцем по снимку и комментировал, второй неспешно кивал. Оба спросили Марка о том, на что он жалуется и как болезнь проявляется в повседневной жизни, и довели до его сведения, что с такой спиной ему будет трудно пройти военную службу, требующую большой физической выносливости. Благодаря склонности к театру Марку не стоило особого труда сыграть озадаченность полученными известиями. Наконец врачи поинтересовались, сильно ли Марк расстроится, если они признают его непригодным.

Спустя мгновение вербующий офицер поставил штамп в его военном билете и пожелал успехов в гражданской обороне.

Через десять минут Марк Феннлер сидел в поезде на Цвайзиммен и Гштад и смотрел на проплывавшие за окном виды так, словно они были созданы только для него. В Гштаде на двадцать отцовских франков он купил бутылку шампанского и на автобусе пунктуально закрывающего двери Беата Бюхи добрался до Лауэнена. На сей раз автобус ехал по редкому маршруту и не остановился у «Тунгельхорна», а отправился дальше до Лауэненского озера. И Марк не вышел на остановке в Нижнем Луимосе, а проехал мимо родительского двора и своего ультрамаринового «опеля корса». На парковке у озера он распрощался с Бюхи и спешно двинулся к отелю «Лауэнензе» в надежде отыскать там свою подружку Соню.

Когда Марк подошел к террасе, где сидело несколько постояльцев, Райнер Вакернагель как раз фиксировал скатерть одного из свободных столов серебристой скобкой. Марк осведомился о Соне, и, прежде чем Вакернагель успел ответить, девушка с подносом в руках уже показалась на залитой солнцем террасе. На ней были черные капри и тесно облегающая майка, словно позаимствованная у восточноевропейской гимнастки, а под ней угадывалась грудь, которой бюстгальтер ни к чему. На бедрах — черный ремень с кошельком, на шее — акулий зуб. В двух метрах позади нее из дверей вылетела Лайка, заприметила Марка и со звучным лаем бросилась на него. Две дамы за соседним столиком вздрогнули от появления «дикой зверюги».

— Спокойно! — крикнула Соня собаке и, поставив на один из крайних столиков две чашки кофе и два куска сливового пирога, пожелала приятного аппетита. После чего с подносом в руках, весело улыбаясь, направилась к одолеваемому собакой Марку.

— Спокойно! — приказала она собаке и поцеловала Марка в губы. — Ну как?

Марк не мог оторвать глаз от ее обтянутой груди.

— Глядя на тебя, можно подумать, что сейчас разгар лета.

Собака залаяла.

— Спокойно!

А потом нежно:

— Ты же знаешь, не люблю я этих длинных платьев. Как прошел призыв?

И снова громко:

— Спокойно!

Марк рассказал. Соня просияла и поздравила его. Радовалась она не только тому, что ее парень не пойдет в августе в рекрутскую школу, но и тому, что он не будет иметь ничего общего с армией. Марк-пацифист нравился двадцатитрехлетней Соне гораздо больше.

— А отец твой что говорит? — поинтересовалась она.

— Отец? — удивился Марк. — Надо еще покумекать, как сказать ему об этом.