Внутри проекта мнения по поводу Ханса Рёлли разошлись. Пауль и Марианна Хильтбруннеры требовали от властей проведения обыска в его доме. Штальдер был против, потому что все равно ничего не докажешь, даже найдя на дворе Рёлли мешок mort-aux-rats rapide. Лен не верил, что старик-альпинист был способен посыпать ядом задранную рысью косулю, и рассказал Паулю и Марианне о домашней кошке, которая всякий раз совершала вместе с Рёлли восхождение на Бальмхорн и которую он кормил.

Споры о Хансе Рёлли поулеглись, когда кантональная полиция объявила, что у нее недостаточно поводов для подозрения, чтобы провести обыск.

Поскольку каких-либо свидетелей отыскать не удалось, расследование завершилось бегло запротоколированной беседой с Хансом Рёлли и официальным «обвинением неизвестного».

После отравления Рены и ее детенышей на станции распространилось чувство подавленности. Даже Улиано Скафиди, который, как правило, не обнаруживал по отношению к рысям особых эмоций, находился под впечатлением. Он часто пеленговал Рену, а три недели назад почти полчаса наблюдал, как она играла с рысятами.

Ни власти, ни егеря никак себя не проявляли, что давало повод надеяться на тайные поиски браконьеров. Лен еще несколько раз задумывался о Хансе Рёлли, но так и остался при мнении, что старик-альпинист не травил Рену.

Штальдер воспринимал все спокойно и был рад, когда после удачно проведенного урока в Цвайзиммене, его вскоре позвали в школы Гштада и Больтигена. Приглашение в Больтиген случилось благодаря Бернадетте Цуллигер. Услышав, что зоологи выступают с докладами, она позвонила знакомому учителю в Больтиген и, судя по всему, так расхвалила Штальдера, что учитель сразу согласился дать зоологу два часа. Поэтому Штальдер теперь копался в своих слайдах, чтобы набрать к выступлению побольше снимков. За девяносто минут можно было показать фотографии задранных, наполовину и целиком съеденных серн.

По мнению Штальдера, чтобы улучшить — как он выражался — социокультурные условия обитания рысей, большего, чем эта основополагающая просветительская работа, сделать было нельзя. Для него дуболомы навсегда останутся дуболомами. Нельзя посадить под арест всех фермеров, у которых на заднем дворе лежит старый мешок с крысиным ядом или которые негодующе проклинают рысей за кружкой пива.

Геллерт придерживался иного мнения. Хотя он и радовался тому, что Штальдер так тщательно готовится к докладам в школах, но ему этого было недостаточно. Он обзвонил всю страну в поисках мест, где еще можно было достать крысиный яд. В Грюйере, Гранвилларе и Монбовоне несколько лет назад его еще продавали через Сельскохозяйственное товарищество, и следовало предполагать, что на многих дворах еще завалялось по мешку отравы. Но это не свидетельствовало о вине Рёлли или кого бы то ни было. Такие сведения напоминали кусочек пазла, который некуда вставить.

Одумавшись, Геллерт купил черных булавок и пометил ими на висевших картах места браконьерства, саботажа и отравлений. Одну булавку он воткнул в районе Гурнигеля, где в декабре 1996 года пристрелили рысь, другую — в Шохлисвальд, прямо над хижиной Ханса Рёлли, третью — на северном краю карты, чтобы пометить напраление, откуда в Берн прислали отрубленные лапы.

Штальдера эта идея Геллерта с булавками вдохновила лишь на легкое подтрунивание: он с удовольствием наблюдал за молчанием Геллерта, так и не нашедшего, что ответить на его вопрос, какую пользу принесут рысям эти булавки.

Вероятно, таким образом Геллерт лишь боролся с тем, что никак не мог противостоять браконьерству. С таким же успехом он мог бы вырезать из пятничного «Зимментальского вестника» части публиковавшегося там романа с продолжением и вклеивать их под одну обложку или нумеровать кусочки туалетной бумаги. Но он этого не делал. Он втыкал в карты черные булавки.

Совсем другая перспектива открылась перед зоологами, когда Надя Орелли сообщила, что по ее запросу «Про Натура» согласилась выписать чек на пять тысяч франков за сведения, ведущие к поимке преступника. Геллерт был вдохновлен Надей не меньше, чем самой акцией. Затея с черными булавками сразу нашла свое оправдание.

Лауэнентальскую долину затягивало грядами облаков, солнце выглядывало лишь изредка. Лен находился еще в некотором отдалении от рыси, всего несколько минут назад он оставил машину на парковке у Лауэненского озера. У него не было уверенности, что он приближается к Рае, потому что мощные скалы, окружавшие его здесь, у водопада Тунгельшус, не давали возможности полагаться на приемник.

К тому же, ему было непонятно, правильную ли сторону долины он выбрал. Это прояснится лишь на Хюэтунгеле. А до того надо подняться вверх на четыреста метров.

Чуть позже — дорога первый раз приблизилась к ревущему Тунгельшусу — Лен разглядел на горном серпантине высоко над собой какого-то человека. Тот спускался вниз, неся на плечах здоровенный рюкзак, размахивал палками и что-то кричал. Лен не понимал, что бы это значило, и попытался отыскать глазами того, к кому обращались на сем языке жестов. Но рядом никого не было. Одна только горная дорога, шумящий поблизости Тунгельшус, хвойный лес и он.

Человек приближался и не переставал кричать. Лен видел его впервые в жизни. Уши наполовину были прикрыты копной волос, наполовину — шапкой. Та была красно-сине-белых цветов и на ней — как Лен разглядел, когда мужчина подошел ближе, — красовалась давным-давно стершаяся эмблема Швейцарского кредитного общества. Лен решил подождать. Мужчина остановился в метре от него, сжимая под мышкой старый гнилой штакетник. Лен заметил торчавшие из рюкзака инструменты, заметил густые сильно кустившиеся и сросшиеся над носом брови.