Меня вывели из нейросеанса электрошоком.

Я даже не понял, что произошло — я тонул в пустоте, и вдруг оказался в неудобном высоком кресле. Меня трясло, и я никак не мог остановить эту дрожь. Кто-то положил мне руку на плечо.

— Ты как? — послышался знакомый голос. — Скажи что-нибудь!

Я хотел ответить, но вместо этого лишь нечленораздельно промычал, утратив способность говорить.

— Так, понятно…

Мне посветили в глаза.

— Назови своё имя, — сказал голос.

Свет пропал, и я ошалело заморгал глазами.

— Имя своё назови, — повторил голос.

— Алексей, — сказал я.

— Были уже случаи позднего выхода, Алексей?

— Были. Вернее… — Я сглотнул, говорить всё ещё было тяжело, — был однажды, один раз.

Мужчина с седыми висками покачал головой.

— Нам пришлось… — начал он. — В противном случае, ты…

После приземления Аэропы меня переодели в неудобный белый халат и положили в медицинское отделение — в пустую и неуютную комнату, пропахшую пылью. Узкая больничная койка, на которой я лежал, была затянута плёнкой, а с потолка лился яркий свет. На моё правое плечо надели тугой манжет, из которого тянулись толстые провода к неказистому, похожему на древнюю вычислительную машину устройству.

Я пролежал так час или несколько минут — ощущение времени ещё не до конца вернулось ко мне. В мою палату никто не заходил — меня просто закрыли в пустой комнате, подключив к издающему низкий раздражающий гул устройству.

Я чувствовал, что теряю сознание.

Потолочный свет обжигал глаза, а манжет сильно сдавливал руку. Я всё ещё чувствовал её присутствие — она как будто стояла рядом с моей кроватью и смотрела на меня с укоризной, не говоря ни слова.

Я стащил с руки манжет, и надсадный гул прекратился. Просто лежать больше не было сил. Я скинул с кровати босые ноги и тут же непроизвольно отдёрнул их, точно обжёгшись — металлический пол был промёрзшим, как в морозильной камере. Я вздохнул, приподнялся на кровати — руки всё ещё тряслись после электрошока — и встал на ноги.

Холод немного привёл меня в чувство. Я сделал несколько шагов по направлению к двери и оглянулся — манжет на толстых проводах, наверное, свалился с кровати, когда я вставал, и теперь лежал на полу, рядом с замолкшей вычислительной машиной. Я не сомневался, что кто-то всё время следит за мной, хотя меня и заперли в этом отсеке одного, как в камере заключения. Свет на потолке мигнул — или мне так показалось.

Я открыл дверь.

И тут же в глаза мне ударил свет, лишил меня опоры, равновесия, вновь вернул в пустоту, пронизывающую каждую клеточку моего тела.

Затмение закончилось, со светила сошла тень торопливой Луны, и я упал навстречу пронзительному солнечному ветру.

К моей неловкой попытке побега из медицинского отделения отнеслись с юмором и решили, что я уже окончательно пришёл в себя. Меня отвезли к раздевалке, где я несколько минут пытался найти свой шкафчик.

Получив, наконец, свои вещи, я сразу раскрыл суазор.

На всплывшем экране с извещениями было несколько пропущенных сообщений от Виктора, но меня это тогда не интересовало. Я открыл список контактов, выбрал Лиду, коснулся пальцем её старой фотографии из институтского соцветия и нажал на большую зелёную кнопку "Позвонить".

Она не ответила.

Я набрал номер снова, а потом ещё и ещё. Во время последнего звонка вместо напряжённых долгих гудков я услышал лишь неприятный синтетический голос:

"Абонент не в сети".

Я бросил суазор на пол, сел на скамейку у шкафчика и закрыл руками лицо. Меня всё ещё трясло, но плакать я не мог. Она была здесь, рядом, во мне, но почему-то не отвечала. Суазор у моих ног задрожал, издавая сердитое отрывистое жужжание.

Я поднял его с пола.

"Ну, где ты?" — писал Виктор. — "Что с тобой вообще?"

Я не ответил. Вместо этого я открыл карточку Лиды и набрал сообщение:

"Нам нужно встретиться. Или хотя бы поговорить. Я очень тебя прошу. Прости меня за всё".

Я отправил это нервное послание, и мне немного полегчало. Я стал переодеваться. На выходе из раздевалки меня уже ждал человек в невыразительной серой робе.

В город меня отправили на рейсовом автобусе, где я сидел один, как прокажённый, точно меня изо всех сил старались изолировать от остальных. На следующий день, в институте, я узнал, что произошедшее на Аэропе отправили на рассмотрение в учебную часть, и стоит вопрос о моём исключении "по состоянию здоровья".

Виктор честно пытался меня поддержать.

Он убеждал меня, что таких случаев за историю института было множество, и что за ошибки, как он выразился, на первом практическом занятии никого не будут исключать. Я не верил ему, хотя и был благодарен за поддержку. После занятий я не вернулся в общежитие, а поехал на квартиру матери, куда не заходил уже год.

Всё было в пыли.

Кровать в своей старой комнате я во время последнего визита накрыл прозрачной плёнкой, однако остальную мебель не трогал, и всё вокруг — хлопья пыли на полу, песчинки, витавшие в воздухе, запах прелости и духоты — напоминало мне о том, что здесь умерла моя мать.