— Ты чем то недоволен, Хуамайбон? — спросил я его, не прекращая идти.

Он одарил меня странной улыбкой, более похожей на гримасу крокодила.

Мы вошли в темницу, полную запахов нечистот. Стражи с удивлением отшатнулись, увидев меня.

— Кто здесь находится? — спросил я Хуамайбона.

Он начал перечислять — воры, убийцы, прелюбодеи, и двое которые шли со мной. Мысль о том, что в этом благословенном раю без правил можно все-таки умудриться загреметь в тюрьму за прелюбодеяние, на секунду зацепила меня, но я жаждал увидеть Креза и Мэю.

— Где те, которые шли со мной? — грозно спросил я.

Меня отвели в комнату. Я уже сжимался при мысли увидеть моих друзей, но вместо них в камере сидели два каких-то оборванца. При виде меня они вскочили.

— Йо, чувак! Как клэо что ты пришел! Вытащи нас отсюда!

— Кто это? — недоуменно спросил я обратившись к Хуамайбону и Уурваду.

Они пожали плечами.

— Те, кто шел с вами.

— Дэл! — закричали оборванцы. — Ты че не узнаешь нас? Это же я, Барни!

— И Чунк!

Я вспомнил — кажется, мы один раз бухали с ними, пока валялись на пляжах.

— Это не они. А где такой большой воин и с ним хрупкая женщина? — спросил я у Хуамайбона, но он лишь брезгливо пожал огромными заплывшими плечами.

Я повернулся и пошел к входу, в раздумьях не слыша воплей кинхаунтцев за спиной.

Выяснив, что разведкой занимается вождь Уланпачуа, я призвал его к себе, но он был в походе и должен был вернуться только к вечеру.

Мне все сильнее не нравились странные переглядывания и ухмылки моих начальников. Я приказал собрать совет. Уурвад подчинился, но с еще большей тоской и неохотой на лице. Это начинало меня раздражать.

— Уурвад, признайся, почему тебе не нравится то, что я говорю.

Он немного испугался.

— Нет, ваше сияние мудрости, ваша мудрость безмерна и не имеет границ, потому что ваша голова вечно пуста.

Я зарычал.

— Не юли, отвечай.

— Нет, мне все нравится, каждое ваше слово, как капля расплавленного золота, падает в океан суеты бытия и освящает его сиянием вечности.

Я понял, что он может продолжать это бесконечно, и прекратил свои попытки.

К вечеру советники собрались в большом зале, и Уурвад прислал за мной младшего жреца. Его глаза были тревожны, и я приказал Зуулаа и Зальгирис сопровождать меня, но чертовки задержались по своим бабским делам. Сунув Кулай за спину, я понял, что обойдусь и без них.

В зале собралась пестрая компания. Уурвад по очереди представил их мне.

Гуурмамой, жирный лысый старик с недовольным видом, занимался запасами проводольствия. Уучурвалаан, худой высокий старик, похожий на нахохлившегося сонного грифа, ведал вооружением воинов. И еще три непонятных старика, занимавшихся непонятно чем.

Битых два часа я пытался выжать из них что-нибудь полезное и все больше недоумевал. То, что напел мне Уурвад про страстное желание всех подданных моих немедленно заняться возрождением страны, плохо сочеталось с льстивыми, но бессмысленными излияниями жрецов. Такое ощущение, что они просто тянули время.

Уставший и недоумевающий, я распустил собрание, вернулся в свои покои и приказал своим стражницам никого не пускать ко мне.

— Даже вечернего раба еды? — переспросила Зальгирис, и меня осенило.

— Его тем более, а лучше закажите мне того же, чем кормят вас. Только не говорите, что это я попросил. Просто возьмите себе побольше.

Девочки хмыкнули и переглянулись. Я не придал этому значения.

А зря.

Через полчаса, когда они принесли мне миску еще дымящихся вареных гусениц, я очень пожалел об этом. Но отступать было некуда — меня сверлили четыре насмешливо испытующих глаза. Невозмутимо, как и подобает королю, я принялся закидывать за обе щеки гусениц, с хрустом перемалывая головные панцири и удивляясь, насколько горькими могут быть внутренности насекомых.

Зальгирис и Зуулаа болезненно поморщились и склонились с видом глубочайшего уважения.

— Повелитель, — промямлила Зальгирис, — твои рабыни не стоят того, чтобы ты показывал им свою доблесть таким жестоким способом.

— Не понял? — переспросил я.

— Ваша голова пуста и вы видите суть вещей, и можете делать горькое сладким, мы поняли это. Позвольте все же очистить этих гусениц.

С этими словами девочки принялись ловко потрошить гусениц, отрывая головы и выбрасывая их вместе с кишками прямо в окно.