— Мог бы сложить вещи и поаккуратнее. Многие из них совершенно новые. — Люси сказала это абсолютно беззлобно, но ее слова разозлили его.

— Не нравится? Тогда нужно было самой складывать.

Люси рассмеялась:

— Как же я могла это сделать, если даже не знала, что уезжаю? И вообще, что ты бесишься? Я делаю, как ты просил. Вернее, что потребовала твоя мама.

— Куда ты пойдешь? — мрачно спросил Микки.

— К другу.

Микки растерялся. Он и не предполагал, что у нее есть друзья. По крайней мере, близкие друзья. У них обоих было много знакомых, но ни у кого не было закадычного друга или подруги. С такими матерями, как у них, трудно иметь друзей. Они вечно чем-то не устраивали их, поэтому что Люси, что Микки перестали приводить людей в дом.

— И кто этот друг?

Люси пожала плечами:

— Ты все равно не знаешь.

У Микки возникло подозрение, что у нее есть другой мужчина.

— Женщина или мужчина?

— Я что, отчитываться перед тобой должна?

— Я думал, мы помолвлены, Люси. Если ты, конечно, еще помнишь об этом.

У него был такой самодовольный вид, что Люси даже рассмеялась:

— Неужели? Ты только посмотри на себя, напыщенный чурбан! Я тоже думала, что мы помолвлены, до тех пор пока не получила четкие указания уматывать отсюда. Я не собираюсь выходить замуж за твою чертову мамашу, приятель. Я собственной сыта по горло.

Люси пошла к двери, но он, схватив ее за руку, развернул к себе.

— Я хочу знать, куда ты идешь!

— А я хочу мира во всем мире, выиграть миллион и трахнуться с Эдди Мерфи.

Люси направилась к такси, и водитель улыбнулся ей. Это был мужчина лет тридцати пяти, смуглый, с густыми черными волосами. Увидев его улыбку, Микки просто ошалел.

— Кому это он лыбится?

Тем временем на углу улицы показалась его мать с одной из своих приятельниц, Глэдис Ланкастер, которая была очень похожа на мать Микки, такая же рано состарившаяся, высохшая и злобная. Люси находила ситуацию забавной. В глубине души ей было приятно, что Микки ревнует ее: значит, что-то мужское в нем все же оставалось.

— Скатертью дорога, вот что я тебе скажу, милочка, — сказала Мэри Уотсон, подойдя к дому. Она хлебнула в клубе парочку бокалов бренди и портвейна плюс четыре кружки крепкого пива и поэтому была готова к сражению.

— Мама! — почти закричал Микки.

— Не мамкай! Пусть убирается восвояси. Нам еще с Картерами породниться не хватало.

Люси села в машину, демонстративно игнорируя ее выкрики.

— Поехали, — сказала она шоферу, который продолжал улыбаться.

Такси рвануло от дома, оставив троицу в полном замешательстве.

— Она что, уехала? — глупо спросила Мэри.

— А что, не видно? Теперь ты счастлива, старая кошелка?! — заорал Микки так, что было услышано в соседнем квартале.

Мэри побледнела, увидев, как ее сын пошел по улице в тапочках.

— Веселенький вечерок выдался, однако, — радостно произнесла Глэдис.

Сегодня Мэри Уотсон у всех на глазах выиграла триста фунтов стерлингов в лотерею «Бинго-шоу» и щедро отметила это дело выпивкой. Но все это было уже не важно, когда она поняла, что зашла слишком далеко. Терпение ее сына, как и его отца, не было беспредельным, и сегодня вечером она своими собственными руками толкнула его за этот предел. Она выиграла несколько сражений, но у нее было такое чувство, что Люси Картер выиграла войну.

Мария больше получаса провела в ванной и сейчас лежала на кровати, уставившись в потолок. Она не могла поверить в то, что она сделала. Все эти годы самовоспитания ни к чему не привели. Она по-прежнему убийца, но на этот раз наркотики ни при чем. Мария всегда отличалась крутым норовом. В школе она была самой первой драчуньей среди своих сверстников и очень гордилась этим. Никто не смел возражать Марии Картер и тем более сказать ей в лицо, что она просто дрянь. Чем хуже она становилась, тем больше агрессии она выплескивала на окружающих. Потом пошли наркотики, она пустилась во все тяжкие, и казалось, ей было плевать на все и вся. Круг замкнулся, когда она совершила убийство.

Все эти годы Мария убеждала себя, что это была случайность. Но сегодняшний день доказал, что она действительно способна убить человека. Ей следовало бы обратиться в полицию, а не вершить самосуд. Но Мария боялась, что Патрик избежит наказания. Он был скользким типом. К тому же Мария лучше других знала, как продажны судьи в этой стране. В тюрьме она встречала многих, кто прошел через это. И все-таки ей нет оправдания. Мария не чувствовала, что отомстила за Тиффани. Она чувствовала, что сделала то, что хотела сделать долгие годы — отомстить за себя Коннору.

Мария закрыла глаза и снова увидела Патрика, лежащего в луже крови и пытающегося уползти от нее. Если бы только он не издевался над ней… именно его смех вызвал в ней бурю ярости. Мария вытерла слезы. Она лежала в ожидании, когда полиция придет за ней и снова отвезет ее в тюрьму. Ее губы беззвучно шептали молитву, но не Богу, нет. Мария молилась своей мертвой дочери. Она просила у нее прощения за то, что совершила, за то, что пожертвовала сыном и внучкой ради мести. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела самодовольного, наглого Патрика Коннора, смеющегося ей в лицо, и чувствовала, как ярость вновь и вновь закипает в душе.