Комбат поражен не меньше нашего:

– Вы знакомы?!

Киваю:

– Так точно, товарищ капитан. Мы с одного двора. До войны виделись каждый день. И в одной школе учились. Только Маша постарше. Я десятый класс закончил, а она…

Девушка продолжила:

– А я второй курс медицинского. Потом война.

Командир удивленно развел руками:

– Вот ведь бывает… Так, ребятки, за это надо выпить!

Когда, пропустив вперед Машу, я собрался выходить из землянки, капитан придержал за локоть:

– Ротный, такое дело… Она к нам после ранения, еще не оклемалась… Так что ты там особо не усердствуй. Понял, о чем я? Давай, иди, Петров.

В голове слегка шумело после «наркомовских», но о чем говорит командир, я догадался быстро. И, похоже, предательский румянец сразу залил щеки.

Нет, я слышал, что такое бывало… и частенько слышал…

Но я на должности ротного всего пару месяцев после гибели Максимова и женщин в подчинении у меня еще не было.

От санитарного отделения вообще остался один рядовой Хохлов, словно заговоренный, старый «конский» фельдшер.

И вот теперь…

Отбросив вгоняющие в краску мысли, поспешил за неспешно идущей по ходу сообщения девушкой:

– Маша, ты о наших что-нибудь слышала?

– Мама писала. Сережка из тридцатой квартиры воюет под Ленинградом, ранен был. Павлик из семнадцатой и Коля из флигеля погибли. Лена твоя тоже на фронте, радистка.

Смущенно оправдываюсь:

– Ну, почему сразу «моя»?

Военфельдшер улыбается:

– Портфель ей носил? В кино приглашал?

– Ну, разве что в кино…

Вспомнив, уточняю:

– А твой парень? Рослый такой, чернявый?

Улыбка исчезла. Вздохнув, она ответила:

– Без вести. На второй месяц войны. Танкист.

Без вести… Это плохо. Мог попасть в плен. А мог и сгореть в танке вместе со всем экипажем. Там от людей почти ничего не остается, только белый пепел от костей. Документов нет, поэтому «без вести».

Взглянув в глаза, Маша продолжила разговор:

– А ты как, Олег?

– Как все. Воюю.

– Уже ротный… Наш дворовый озорник Олежка – ротный.

– Ну, не такой и озорник…

– Да? А кто мой портфель на дерево забросил?

Да уж. Припомнив обстоятельства, перехожу в наступление:

– А не надо было задаваться и мелюзгой нас обзывать.

– Я не обзывала.

– А если вспомнить получше?

Девушка смутилась:

– Ну, было. Не со зла, ты не думай.

Улыбаюсь в ответ:

– Я и не думаю.

По мере приближения к моему хозяйству думать приходилось совсем о другом: где ее поселить?

Нет у меня отдельной землянки для санитарного отделения. Хохлов с третьим взводом живет.

Единственная командирская – моя. Учитывая, что обязанности политрука роты исполняет младший лейтенант Мичурин, командир первого взвода… В общем, делю землянку я только со связистом, заодно работающим истопником. Предложу девушке поселиться у меня – подумает черт-те что. И выбора нет.

– Я тебя ведь не сразу узнала.

– Что, Маша?

– Говорю, даже не узнала тебя сразу. Там был мальчик. А сейчас…

Под взглядом больших сине-серых глаз начинает чаще биться сердце.

– Ротный. Старший лейтенант. Возмужавший. Суровый и строгий.

Чувствую, как румянец смущения опять покрывает щеки. Хорошо, хоть под щетиной не видно.

Так ничего и не решив, привожу Машу к своей землянке:

– Располагайтесь, товарищ военфельдшер. Вот связист, ставьте ему задачи, какие надо. А мне по взводам пробежаться необходимо.

В общем, удрал.

Правило ежедневного обязательного обхода своего подразделения я перенял у Максимова. Хороший был ротный, земля ему пухом. И бойцам приятнее, и самому спокойнее, как обстановку своим взглядом оценишь.

Солдатский телеграф и проводная связь уже донесли новость до ушей подчиненных. Даже то, что мы с одного двора знают, черти! Но ни одного пошлого намека. Уважают и, пожалуй, по-доброму завидуют.

По дороге в третий взвод навстречу попался поспешающий Хохлов. Вызвала на доклад. Молодец, правильно.

Командир взвода, сержант Хохряков, раздевшись по пояс и паря нагретой водой, умывается у взводной землянки. Это, кстати, мысль:

– Константин Николаевич, мне водички не подогреешь? А то уже забыл, когда грязь смывал.