— Я никогда не предам Славика. Ни за что.

— Хорошо-хорошо, — мягко сказал Сергеев. — Я оставлю вам телефон. Если возникнут проблемы — позвоните.

Он ушел, а Ниночка опустилась в кресло у окна. В этом кресле она провела весь сегодняшний день. Она ждала, когда оживет трелью телефон, дремлющий на полке под торшером. Он должен позвонить, обязательно. Он позвонит или придет. Или позвонит еще кто-нибудь, через кого он назначит ей встречу. Конечно, именно так, ведь ему же нельзя звонить сюда напрямую, это же опасно, как она раньше не догадалась… Она же — почти что враг народа, и хотя его папа всемогущ, но и ему нужно соблюдать осторожность. Да, он позвонит ей через каких-нибудь третьих лиц.

Телефон молчал.

Когда прохладное майское солнце коснулось шпиля Дома на Набережной, Ниночка не выдержала.

Она выскочила из подъезда и побежала к телефону-автомату. Сжимая в ладошке липкую трубку, набрала номер одной из лучших подруг и выпалила, едва услышав в трубке «Алло»:

— Это Нинка. Позвони Славику, скажи — в восемь часов сегодня у метро ВДНХ. Пока.

Пренеприятнейший прослушал записи с каменным лицом.

— Пидарасты, — сказал он. — Что же теперь делать?

— Успеть раньше, — Видное Лицо положило перед шефом какую-то бумажку.

— Ты что, совсем охуел?

— Это не нам нужно, — сказало Видное Лицо. — Это стране нужно. Старик — законченный наркоман. Крутят им, как хотят. Вы себе представляете, о чем они там без вас насовещаются? Если что-то хорошее задумали — почему вас не позвали?

Пренеприятнейший молчал. То, что ему предлагали, было не только страшно — немыслимо.

— Упустят Крым, — сказало Видное Лицо. — Всем насрать. Каждый свое получил, теперь им все равно, что будет. На вас одна надежда.

Пренеприятнейший молчал.

— Большинством голосов. Они там проваландаются еще долго, мы все успеем.

— А не страшно?

— Есть кое-что пострашнее.

— Хорошо. Действуй. Постой. Что с девкой?

Видное Лицо смущенно крякнуло.

— Упустили девку, — сокрушенно сказал он. — Моя вина.

— И что мне теперь с тобой делать? — Пренеприятнейший начал постукивать пальцами по столу. — Ну свинью мне подкинули… Это же уму непостижимо! Знать бы, кто…

— Работаем, — смиренно вставил Видное Лицо. — Перехватили ее, надо думать, ГРУшники.

— ГРУ, — процедил Пренеприятнейший. — Висит ГРУша, нельзя скушать…

Видное Лицо непритворно вздохнуло по поводу несъедобности упомянутого фрукта.

— Кстати, — небрежно сказало Лицо, — в руках ГРУ еще один любопытный гусь. Крымский контакт Востокова, офицер.

— Та-ак… Не отдают?

— Что-то крутят. Говорят, что они его потеряли в Крыму. Вроде как при сопровождении в аэропорт его отбили свои.

— Может, так оно и есть?

— Тогда бы он у своих появился. А он не появлялся.

— Какие соображения?

— Думаю, его прячут. И обрабатывают. Кто-то копает под нас (имя-отчество), и хорошо копает. Глубоко. А вдруг они затребуют Востокова?

— Не отдадим, — твердо сказал Пренеприятнейший. — Ты прав, надо успеть раньше.

Пауза.

— Разрешите идти? — спросило Видное Лицо.

— Иди.

…Она ждала, ждала на скамейке в полумраке, ждала, когда длинные тени легли ей под ноги, когда засиял радужными струями фонтан «Дружба народов»… Ждала, пока он не приехал и не встал перед ней молчаливой тенью.

— Я еле выбрался, — сказал он. — Пошли.

Они вышли из-под арки на шумную улицу.

— Зачем ты позвала меня? Что хотела мне сказать? Ты понимаешь, как ты можешь меня подставить? Ты понимаешь, что теперь между нами ничего быть не может, это ты понимаешь? — он обстреливал ее вопросами, не давая времени отвечать. — Мы с отцом сейчас ходим по ниточке, и вдруг ты позволяешь себе такое.

— Я же не нарочно, — просипела она. Голос вдруг исчез куда-то, как при ларингите.

— Я понимаю. Не хватало еще, чтобы ты это нарочно. Нина, я только за тем и приехал, чтобы сказать тебе: не трогай меня, ладно? Не звони, не назначай встреч. Когда разгребемся со всеми делами — я тебя сам найду. Я тебя очень люблю, зайчик, — торопливо сказал он, — но положение сейчас очень тяжелое. Под нас копают. Я найду тебя.

Он быстро чмокнул ее в щечку и исчез в потоке людей.

Ниночка стояла у входа в метро, и люди огибали ее, окаменевшую московскую Ниобу, не узнавая в этой выгоревшей женщине популярную телеведущую.