Верещагин расхохотался самым оскорбительным образом — опять совершенно непроизвольно, уже второй раз за день. Ничего не видя сквозь слезы, выступившие от смеха (?), он нашарил рукой ближайший стул, упал на него и смеялся, пока это не прошло само собой. Потом перевел дыхание:

— Сволочи вы, господа. Ну что вам стоило сделать это на две недели раньше…

— Это здесь, — зачем-то сказал Антон.

Маки уже отгорели, но весь склон был усеян какими-то маленькими лиловыми цветами.

Анна Лучникова

1902–1976

Арсений Лучников

1897–1980

Мрамор первого креста успел слегка посереть под дождем и ветром. Второй крест был льдисто-белым, той первозданной сверкающей белизны, которой присущ внутренний свет…

Лучников опустился возле могилы на колени. Памела с Антоном стали поодаль.

Арсений Лучников спал под этим крестом на каменном ложе, укрытый, как шинелью, тонким крымским дерном.

Арсений Лучников, сероглазый и курносый, в сморщенной кожице на вырост, дремал на груди у своей матери в сумке для ношения младенцев.

Они стояли там, на склоне холма, почти у самого подножия, они были там вместе — живые и мертвые, и майстро [14] гнал с моря облака, и век смотрел на закат.

…А потом они вернулись домой.

— Ваше имя.

— Глеб Дмитриевич Асмоловский.

— Звание.

— Капитан Советской Армии, воздушно-десантные войска.

— Личный номер?

— Не помню. Должен быть в деле…

— Вы являетесь членом Коммунистической партии Советского Союза?

— Беспартийный.

— Каким образом вы попали в плен?

— Я был ранен.

— Где и когда это произошло?

— На горе Роман-Кош, в ночь с двадцать девятого на тридцатое апреля.

— Скажите, узнаете ли вы кого-либо из находящихся здесь людей?

Глеб узнавал. Еще как узнавал…

— Я могу не отвечать?

— По советским законам, — сказал советский майор, — отказ от дачи показаний является уголовным преступлением…

— А по законам автономной Республики Крым — не является, — злорадно парировал крымский капитан. — Хранить молчание — неотъемлемое право каждого…

Советский член следственной комиссии нервно заелозил.

— Капитан Асмоловский, но вы же собираетесь вернуться к себе на родину, — сказал он. — К своей семье…

«Пошел ты…» — сжал зубы Глеб.

— Вы не можете его не помнить! — вскинулся майор. — Это он вас ранил! Он в вас стрелял!

— Темно было, — нагло сказал Глеб. — Стоял туман.

— Товарищ капитан, — бесконечно терпеливым голосом сказал майор. — Вы же советский офицер. И ваши мотивы мне непонятны. Мы ведь только хотим установить факты, выяснить правду как есть: вы знаете этого человека?

— Знаю, — сказал Глеб.

— Ну вот так бы и сразу! Где и при каких обстоятельствах?

— Это полковник Артемий Верещагин. Я его несколько раз видел по телевидению и читал о нем в газетах. Один день мы вместе лежали в Симферопольском военном госпитале… Вернее, в госпитальном отделении Симферопольской военной тюрьмы.

— И что, это все?

— Я имею право хранить молчание.

Советский майор стал цвета бордо. Крымский капитан явно веселился.

— А до этого? Раньше вы что, не виделись?

— Я не помню.

— Вот этого я совсем не понимаю, Глеб, — тихо проговорил Верещагин. — Совсем не понимаю…

— Полковник Верещагин, вы знакомы с капитаном Асмоловским? — повел свою партию крымский военный юрист.

— Да.

— Сколько раз вы встречались?

— Трижды, если считать сегодняшний.

— Расскажите о первой встрече.

Верещагин монотонно и кратко изложил историю появления своей «психкоманды» и пребывания ее на Роман-Кош совместно с ротой капитана Асмоловского.

Выглядел он так, как будто по нему прошлись асфальтовым катком.

— Капитан, как же согласовать это с вашим заявлением? — повернулся к Глебу крымский капитан.