Дума иван-чая
вернуться

Дашевский Григорий М.
Шрифт:

Нескучный сад (1)

Справа невидимая река. Улицы гул по левую руку. И муравей проползает по буквам фразы: и царь, объезжая войска, видел...Кленовая тень легла, прорези неба легли на страницу. Шелест послышится, и шевелится плоский узор добра и зла, спрятанный в книгу, если сквозь строк поступь проникнет сандалий узких в чередованье прозрачной и тусклой, в шорох листвы о жесткий песок. Лето 1986

Нескучный сад (2)

Пододеяльник всё светлее, всё громче голоса ворон. Очередной пропущен сон, и тонкий утренний огонь по краю белой рамы тлеет. Сны, незамеченные ночью, как позапрошлый год, могли быть чем угодно. Пыли, мглы и сна еще полны углы. О раковину била звонче застенная вода до света, дыханье близкое слышней ловило темноту, и в ней сквозили звезды, чьих огней во вдохах освещенных нету. Лето 1986

«Скользкий кафель, известь цвета…»

А.Н.

1
Скользкий кафель, известь цвета легкого пепла изображают скрытую ими стужу снаружи, от стужи спасают, как от лица чужого имя или иней от света. Кто не спит до зари, тот и скажет заря иглам света в стекольном льду, не о них, но о боли своей говоря и о том, как отыскивал сон до утра мнущий простыни, как в неувиденном сне мну сухую траву сквозь снег, и о том, как найду то, что видел вчера, то, что видят другие сейчас, — череду оград для чужих, для вчерашних глаз, бесконечный ряд оболочек ночи — белую розу. Едкий как время воздух шевелит ее, льется по венам, шлет и тленье и шелест, говорящий о тленьи, розе, подснежной траве, человеку в постели.
2
Приблизит тленье ли к цвету летящего в траву сухую снега сухую траву? Найти ли, глядя в себя глядящего и как после смерти стекло целуя, Москву и в щель между дыханьем и отраженьем просунуть голубоглазое лезвие? Связать нельзя ли лица разрезанных на тыл и лица зрением, временем вещей и их чужой, вчерашний их оборот? Произнесет ли не по-немецки рот, стекло туманя: тот человек, тот год?
3
Которому вредно время. Чем дольше взгляд, тем гуще темень стекол, лгущих губным теплом, заоконным снегом лица, тем правдивей свет стен в изразцах. Нет, невозможно, нет. Боль ли сделает из плоти близнеца снега и успеет убелить былое, меж собою и виною пустоту переступить? Нет, невозможно пить воздаянье как воздух губами, глазами ли губы измучив стеклами ночи и глаза пропущенными снами, говорящими: не верь, время не пламя и не спасет от пламени. Январь–март 1987

«Ты, воздух, всё свое лазурь, лазурь…»

Ты, воздух, всё свое лазурь, лазурь о духоте, клонящей в сон меня. И яви ни в одном глазу. Мне трудно дышать тобою, лжецом таким. Но солнце ест глаза, словно оно — дым от иного огня, который будет гореть и уже горит. Оно наклоняет мой взгляд в предлежащий прах, словно оно — споткнуться страх, словно оно — стыд. 1988

«Счастлив говорящий своему горю…»

Счастлив говорящий своему горю, раскрывая издалека объятья: подойди ко мне, мы с тобою братья, радостно рыданью твоему вторю. Сторонится мое и глаза прячет, а в мои не смотрит, будто их нету. Чем тебя я вижу? И нет ответа, только тех и слышит, кто и сам плачет. Сентябрь 1989

«Слабая какая перепонка делит…»

М.К.

Слабая какая перепонка делит разведенный спирт и теплый вечер, то гримасничает, то чепуху мелет. Чем же ей потом оправдаться? Нечем. Всё потом, потом— кто поставил в судьи бедному сейчасневинное после? Стыд заискивает перед тем, что будет, будто чище спирт будет завтра розлит. Август 1990

У метро

— Посмотри, не мелькнуло ли да в как всегда опоздавших глазах? — Нет, там карий закат, иногда светло-карий же страх. — Дай пройти ее тихим слезам, фразам, паузам, пережидай, как не тех, поднимавшихся там, пропускал, пропускай. — Но пока оно не раздалось и пока я не встретился с ним, от не тех, от молчанья, от слез разве я отличим? — Оттого-то с нее не своди, словно с лестницы, пристальных глаз: не блеснет ли оно посреди снизу хлынувших нас? — Ты как будто имеешь в виду, что и клятва клянется придти в сердце пообещавшей приду около девяти. — Для меня и для медлящих клятв нету этого сердца милей: так прилежнее, жалобней взгляд: с ними свидимся с ней. — Но привыкнув к навеки, к навек, им и жизнь проволынить не жаль: мил — не мил, что для них человек, вздохи или печаль? — Ждать и жить — это только предлог для отвода неведомо чьих, чтобы ты не спускать с нее мог глаз невечных своих. Сентябрь 1990

О What is This Sound

(из Уистана Одена)

— Что это за звук, за дробь рассыпная гремит в долине так рано, рано? — Просто солдаты идут, дорогая, бьют барабаны. — Что это за свет, так больно сверкая, вспыхивает всё ярче, ярче? — Просто штыки блестят, дорогая, блестят на марше. — Смотри: одна колонна, вторая — зачем собралось их так много, так много? — Просто ученья идут, дорогая, а может — тревога. — Зачем они взяли дорогой другою, слышишь: шаги их всё четче, четче? — Наверно, приказ. Почему, дорогая, ты шепчешь Отче! — Они поворачивают, забирая к доктору в дом, правда же, правда? — Нет: ведь не ранен никто, дорогая, из их отряда. — Им нужен священник, я догадалась, именно он — я права ли, права ли? — Нет: ведь они и его, дорогая, дом миновали. — Значит, к соседу, живущему с края нашего сада, нашего сада! — Нет: они входят уже, дорогая, в нашу ограду. — Куда ты? Останься со мной, умоляю, клятву нарушить нельзя ведь, нельзя ведь! — Я клялся любить тебя, дорогая, но должен оставить. К дверям подходят, замок сломали, по коридору скрипит кирза, половицы гнутся под сапогами, горят глаза.