Кенозёры
вернуться

Марков Владимир Григорьевич
Шрифт:
4
Виденье это Фимку рассердило, И мысль шальная дурня осенила. Он к телефону подскочил, как рысь, И номерок набрал: «Егор, держись! Теперь, конечно, не советска эра, Но позвоню-ка я супруге мэра!» Мол, так и так, у нас в квартире пять Сегодня презентация опять. Портрет Петра (в чём мама родила) Соседу моему цыганка продала. Событие в историю войдёт, А кто же речь-хвалу произнесёт? Наш мэр в отъезде. Вам бы к нам прибыть, И с нами вместе кубок пригубить… А мэрша между тем была мила И обожала важные дела. А Пётр Великий был её кумиром, Как все цари, что управляли миром.
5
В квартире пять, посля трудов недельных, Скучал Егор. И вдруг звонок в передней. Пошёл. Открыл. И ахнул: во двери Пред ним — супруга мэра, Мэрия-Мари! — Любезнейший! Привет тебе, привет! Пришла я посмотреть на царственный портрет. Наслышана, что гол, как огурец, Ну, покажите мне его вы, наконец!
6
Вопрос Мари Егора ввёл в смятенье, Зачем ему подобное волненье? Понравится ли мэру сей пассаж, Когда он мэрше сделает массаж? Но просьба гостьи как приказ была. Мари, как мотылёк, на огонёк плыла. Плыла в Егорьев спальный кабинет, Где на стене висел «царя» портрет, Работа Фимы: «Он, как дуб, стоял, Колени спрятав в складках одеял». То был портрет Егора самого — И между ног торчало о-го-го. Мари, взглянув на чудо, застонала И на кровать Коровьева упала… И только утром после кофеёчка Вздохнула томно: «Что была за ночка?!»
7
А Фимка Карандашкин не внакладе, Он, как фотограф, нынче на окладе. Коровьеву — надёжная опора: Рекламное бюро возглавил у Егора. А коль клиенток много, вместе с ним Торгует телом и хитрец Ефим. 2001 г.

Соседки

Две соседки в доме жили, Не скандалили, дружили, На четвёртом этаже В переулке Беранже. У хозяйственной у Нины Деток было семерина, А у ветреной Ларисы — Только две пушистых кисы. Вот однажды на субботу Заказала Нина фото. Ждёт фотографа она Ранним утром у окна, Чтоб на карточки детишек Снять в штанах и без штанишек, Снять для деда и бабуси Ваньку, Кольку, Федьку, Дусю, Кал и страта и Петрушу И грудную кроху Грушу. В тот же день кокетка Лара, Может, с пьяного угара, Не стыдясь соседских глаз, Тоже сделала заказ: Пригласила из «досуга» Для своей утехи друга. Мы ведь с ельцинских времён В демократии живём. Элегантного мужчину Увидала первой Нина, Манит из окна рукой, Мол, сюда, мой дорогой. Франт улыбкою расплылся, Он, конечно, торопился. День горячий предстоял: Пять клиенток — это шквал! На этаж влетел как пуля, Показал детишкам дулю. Мать их быстро всех — на двор И заводит разговор. «Здравствуй, здравствуй, голубок, Ты, наверное, продрог, Сядь на тёпленький диванчик, Выпей беленькой стаканчик». — «Нет, сударыня, моя, Мне на службе пить нельзя. Если часто выпивать, Будут пальчики дрожать». — «Да, конечно, без штатива Может выйти всё паршиво. Но важнее объектив, Чем какой-то там штатив. Вы меня, милорд, простите, Аппарат свой покажите! На своём веку немало Разных, всяких я видала. Вон, у Васеньки, у свата, Аж четыре аппарата! Я хочу на ваш взглянуть, А потом уж в добрый путь». Гость воскликнул: «Что вы, тётя, Фантазируете, врёте?! Не бывает четырёх, Даже двух не дал нам Бог! Ваш Васятка — иль дурак, Иль его лечил Чумак». И, как настоящий профи, Франт с себя брючонки сбросил. Нину вмиг хватил кондратий, Тут уже не до объятий… В то же время у Ларисы Убежали обе кисы. Лара — вслед за ними в двери, А навстречу — он с портфелем: «Кто, красавица, у вас Сделал экстренный заказ?» «Проходи ко мне, дружок!» Гость шагнул через порог. И, уж сидя за столом, Он достал фотоальбом: «Вот девчонки и мальчишки, Коих делал я без вспышки. Этот в ванне, тот на шторе, Третий просто на заборе. Бабку с внучкой на руках Делал днём и при свечах. Вот весёлая семейка, Всех их сделал на скамейке. Этих в речке, тех на ёлке, Остальных в лесном посёлке». Лара шепчет: «О, мой Боже…» Сохнут губы, дрожь по коже. Платье с плеч само сползло, Девке сильно повезло! Только гость перепугался И скорей в окно подался. Хорошо, что невысоко, Ведь фотограф вам не сокол. День был тёмным и поганым. Хорош о напиться пьяным. Два несчастных мужика Пили пиво у ларька. Франт и тот летун с портфелем Пиво пили, не хмелели, Рассуждали горячо: «Чё же бабам надо, чё?» «Им вообще ничё не надо! Женщины — исчадье ада!» — Гаркнул пьяненький прохожий, На нечистого похожий. 2004 г.

Отшельник

В лесной глуши отшельник жил, Один — среди холодных скал. Над скитом ястреб лишь кружил Да белый лебедь проплывал. Огонь в печи горел едва. Отшельник наш, глотая дым, Шептал заветные слова: Чтоб сделал Бог его святым. Одной снедаемый мечтой, Питаясь чёрным сухарём, Молился инок молодой И ночью тёмною, и днём. Не слышит Бог его молитв, Но чуток слух у Сатаны: Явился в полночь в мирный скит При свете звёздном и луны. В обличье ангела возник Перед отшельником, нахал. Коварный сатанинский лик Постылый лунный свет скрывал. И молвит чёрт такую речь: «Мы слышим голос слабый твой, Но должен я предостеречь, Святым не станешь ты мольбой. Есть три греха. Один из них Вот совершишь — и будешь свят. И между грешников других Войдёшь и ты в Эдемский сад. Грех первый: ближнего убей! Второй: с блудницей переспи! А третий грех: на много дней Вино, как воду, пить начни!» Отшельник долго размышлял И выбрал третий вариант. И через миг в кабак попал, А перед ним — официант. Пил инок водку и вино, Готовясь к святости своей. Но людям всё же не дано Родиться дьявола хитрей. В угаре пьяном грех второй Отшельник тоже совершил. И; наконец, ночной порой Кого-то жизни он лишил. Чтоб смыть с себя все три греха, Отшельник в озеро залез. А там его в крутых волнах Уж поджидал рогатый бес. Померк в глазах небесный свет, Застыл в ушах последний звук. Среди святых сомнений нет: Достоин грешник вечных мук. 2004 г.

Чёрная женщина

Немо парила в ночи над кроватью Женщина в чёрных одеждах до пят. Я, как Христос Иисус на распятии, Был на больничном матрасе распят. И надо мною свой лик наклонила, Тихо шепнула: «Вот я и пришла». Будто студёной водой окатила, Будто всё тело огнём обожгла. Мне не забыть те незрячие очи, Мёртвые губы на мёртвом лице, Ужас нежданно настигнувшей Ночи, Мысли, как иглы, о близком конце. Там ты не встретишь ни друга, ни брата И ни глоточка не выпьешь вина. Нету дороги оттуда обратно, Греет лишь разум надежда одна. Тело найдёт там покой свой навеки, Но не душа, коей Бог наградил. …Счастливы в мире лишь те человеки, Чьи души свободны от гнёта могил.

2005 г.

Должник

Мать-покоенка приснилась мне в ту ночь, Когда я не мог уж ей ничем помочь. Шли по лесу по дремучему вдвоём. И тропинка завела нас в бурелом. Вдруг разверзлися над нами небеса, Яркий свет застил мои глаза. Мать сказала: ей пора, пора туда, Ко вратам Господнего суда. Божий свет в ночи, как тысячи светил, Ослепил меня, а маму поглотил. Я стоял молчал, как истукан немой, А с небес, с небес неслось: «Иди домой!» Я проснулся. За окном крепчал мороз. Я ещё не выплакал всех слёз. Я ещё и по сей день должник, должник Перед мамою, хоть сам уже старик. Долг мой с каждым годиком растёт, растёт. Будет так, пока Господь не позовёт…

Последняя любовь

Я сбросил груз былых сомнений, Тревожных дум наедине. Дивлюсь на женские колени, А истину ищу в вине. В твоих глазах зеленоватых Сверкают отблески огня. Мы этим пламенем объяты, Как два горящих корабля. Среди пучины океана, В безбрежном холоде ночей, В тисках свинцового тумана, Без парусов и без рулей. Твои глаза мне всё сказали. Пожалуйста, не прекословь. Есть первая — на школьном бале, И есть последняя любовь.

Зачем живу я на земле?

Е. А. Кроткову

Люблю тебя, мой друг Евгений. Делюсь с тобою чем богат — Богатством всех моих сомнений И неоплаченных утрат. Не старый — между молодыми, Но и не ровня буду им. Не разведу костра без дыма, Не выйду из воды сухим. И, может статься, не успею К вершине той, куда иду. В пути внезапно заболею Иль камнем в пропасть упаду. И не узнаю никогда я, Туда ли шёл по крутизне? И мысль меня томит такая: Зачем ж иву я на земле?