Шрифт:
— Вы интеллигент, я интеллигент. Поговорим как культурные люди!
— Поговорим! — соглашается наивный.
— Народ, — говорит нарком просвещения, — всегда прав, конечно, однако не всегда в достаточной мере просвещен, не так ли, Александр Николаевич?
— Так… — с опаской соглашается наивный.
— Энтузиазм масс неукротим! — заученным трибунным голосом говорит нарком, и уже на тон ниже: — Но должны же быть какие-то границы! Весь мир насилья мы, само собой, разрушим. Чертовски хочется работать! Но «до основанья» — это, мне кажется, излишняя горячность, не так ли, Александр Николаевич?
— Так… — с опаской соглашается наивный. Он-то вполне ознакомлен с фактами использования эрмитажных чаш под писсуары, революционными босяками после штурма Зимнего, которого, штурма, как известно, не было. Но быдло — было.
— Вот вы, Александр Николаевич, идеолог «мира искусств», — говорит нарком. — И вы не можете не знать, что в городе еще осталось очень много библиофилов, ценнейшие частные собрания, не так ли?
— Так…
— Есть опасения, что они, ценнейшие частные собрания, будут разорены восставшим народом. Который всегда прав, но не всегда просвещен, не так ли?
— Так…
— Я, собственно, с вами совещаюсь, Александр Николаевич. Было бы разумно выделить охрану для сбережения ценнейших частных собраний, не так ли?
— Так…
— Составьте, будьте любезны, списочек всех библиофилов, чьи ценнейшие частные собрания могут представлять интерес для уважаемых товарищей потомков.
И он, Дюбуа наивный, составляет такой списочек и приносит, как интеллигент интеллигенту, Луначарскому.
В начале века, надо сказать, очень была популярна идейка среди просвещенной публики, мол, интеллигент МОЖЕТ найти общий язык с бандитом и благотворно на него повлиять — будь бандит хоть членом шайки, совершившей Переворот и расхватавшей портфели с криками: «Я — нарком! — И я нарком!» —…или будь бандит помельче, половой в трактире-кабаке. Не важно! Бандит есть бандит. Интеллигент есть интеллигент. И если бандит мимикрирует (косит) под интеллигента, общаясь с таковым, то не потому, что благотворно перековался. А потому, что желает побольше слупить с дурака в конечном счете. Тут, надо признаться, интеллигент действительно дурак. Ибо совершенно не изменился с начала века: Говоришь ему, говоришь, примеры убедительные приводишь (как тот же — с Луначарским и Дюбуа), а он по-прежнему — с голой жопой, но в шляпе, в шляпе, да, но с голой жопой… после общения с бандитом. И-иех-х!
Так что принес Дюбуа списочек с адресами библиофилов.
— Вот спасибо, Александр Николаевич, — говорит растроганный нарком из шайки. — НАША культура перед вами в неоплатном долгу. Спасибо за Книгу!
— Пожалуйста, — говорит растроганный дурак-интеллигент и идет к своим остальным родственникам-Дюбуа, рассказывает им, что и среди бандитов есть люди, способные проникнуться и понять! Особенно когда речь идет о Книге! Дурак какой!
Тем временем, понятное дело, выделяется три грузовика, три команды солдат-матросов, три мандата. И эти грузовики аккуратно и последовательно разъезжают по адресочкам из представленного списка. Тук-тук! Кто там? Охрана ценнейших частных собраний!
Солдаты-матросы предъявляют мандат, а потом выгребают у библиофилов ВСЕ, что на бумаге, — до буковки, до обрывочка. Закидывают в грузовик и — дальше по списочку. Разумеется, грузят гуртом, россыпью, план по валу, вал по плану. Доныне и картошку-то не научились перебирать, а тогда-то… еще и не овощ, а книга…
Пройдясь по всем адресам, грузовики прибывают в три точки — Эрмитажная иностранная библиотека, Библиотека Академии наук, Российская национальная библиотека — ныне в просторечии «Публичка». Там все добытое сваливают в подвалы. Все! Под охрану взято.
Мочились, мочимся и будем мочиться по собственному разумению, невзирая на подробнейшие инструкции помполка Шиманкова для личного состава артиллерийского полка. И в чаши — тоже!
Берегли, бережем и будем беречь книгу-источник-знаний в меру своих… знаний. И в подвалах — тоже!
А: учиться, учиться, учиться и учиться — это никакой не наказ свыше, как стало известно. Просто Он ручку расписывал.
В общем, лежат эти ценнейшие частные собрания, ставшие общественным достоянием, в подтапливаемых наводнениями подвалах и гниют в общей куче.
На рубеже двадцатых и тридцатых годов вдруг осенило: э! погибнет же! безвозвратно! это ж не просто книжки-рукописи-раритеты, это ж, по существу, деньги!