— А могли?

— Что? A-а! Запросто! Чего их жалеть? Бандиты и есть бандиты. Они иного языка не понимают, да и не заслуживают.

Да, не зря, заслуженно РУОП — единственное действенное пугало для уголовной швали. А готовят парней…

Колчин знает, как готовят этих парней. Еще со времен злополучного запрета на единоборства, когда ЮК был прикомандирован к спецконтингенту в качестве инструктора. Правда, они тогда еще не назывались — РУОП…

После жесткого тестирования на выносливость кандидата ждал спарринг в полный контакт со своими будущими коллегами, среди которых были не только и не просто мастера, но и чемпионы союзного масштаба. Шестеро таких спецов, каждый по тридцать секунд, молотят новичка три минуты без перерыва, не щадя. Впечатлений — масса. Если выдержал, не сломался — три месяца стажировки в боевой группе, притирка. И только после успешного прохождения и этого этапа ты — в штате. А там-то и начинается… подлинная учеба.

Простоватый мужичок Борисенко при каждом удобном случае в присутствии Колчина вспоминал: «Пришел к нам каратист. Крутой-крутой! Пояс у него какой-то был. С ним наши парни стали работать — через три минуты поклонился и сказал: „Спасибо, ребята, я пойду еще лет пять потренируюсь и приду“».

Колчин всякий раз никак не менялся в лице, даже не усмехался — Борисенко-то отлично знает уровень ЮК, а постоянные поминания «поясного» бойца — от лукавого. Лукав первоапрельский Борисенко, лукав.

Что же касается непосредственно бойца, то мало ли новоявленных сэнсеев, из тех самых, которые делают вид, что им есть что скрывать, потому как нечего показать.

А на татами против шестерых нехилых парней — и захочешь, не скроешь… если есть что показать.

Натуральный же мастер… вот Ояма, основатель стиля кёкусинкай. Если верить легендам, проводил по сто поединков три дня кряду — и во всех трехстах боях одержал победу.

Триста не триста, но среди приверженцев стиля кёкусинкай на сегодня отыщется с десяток бойцов, выдерживающих сотню таких поединков, то есть три часа непрерывной войны. Правда, можно сократить, можно ускорить конец испытания, быстро укладывая соперников, посылая их в нокаут, — если получится, конечно.

Тёма-и-Тёма, будучи при папашкиных откровениях, неизменно начинали вопить, что тоже пойдут в РУОП, и после изгнания в свою комнату (не мешайте взрослым!) неизменно принимались друг друга мутузить. А Татьяна неизменно изображала испуг: «Чему ты детей учишь?! Хос-споди, какой кошмар!» На что Борисенко, простоватый мужичок, неизменно ободрял философски: «Какой уж такой кошмар? На-армальный кошмар! Ха-ароший кошмар!» И Татьяна отсылала Инне взгляд: представляешь, каково мне приходится? с кем приходиться вместе жить?! А Инна мягко улыбаясь: что я могу тебе сказать? а у меня — Колчин!..

— А где Инна? — этикетно поинтересовался Борисенко.

— Я же только вчера прибыл, — объяснил Колчин таким тоном, который будто бы что-то объяснял.

— Вчера вроде была… Вечером…

— Я же только ночью прибыл, — объяснил Колчин таким тоном, который требовал объяснений от Борисенко.

— Не знаю… — пожал плечами майор-полковник. А то станешь настаивать: кто-то был, кто-то ходил-шевелился… а соседки, судя по реакции соседа, нет как нет, и сосед, похоже по реакции, не в курсе. В каждой избушке свои погремушки. Невольно нарушишь чужой устав и, сам того не желая, преобразуешь непринужденность в… натянутость. Опять же «возвращается муж из командировки»… Загодя принимать чью-либо сторону — значит заранее проиграть. Да и судьей быть, когда толком не знаешь, что за правила установили друг для друга стороны и во что, собственно, играют, — гиблое дело!

Пауза тем не менее таки возникла. Натянутая пауза. Самое время ослабить, снять напряжение. После трудов праведных по искоренению человеков неправедных. Что там за сакэ? Сейчас посмотрим, какое-такое сакэ!.. Как там в Японии-то?

Майора-полковника больше занимала не бытовая экзотика, а подробности чемпионата. Он сохранял неугасаемое пристрастие к тем самым «казакам-разбойникам» из давнего детства, потому-то с удовольствием рассказывал о деталях-детальках своих стычек — иного, правда, уровня теперь, не детского. И с удовольствием же слушал о деталях-детальках чужих стычек, если они были чем-то примечательны, с первоапрельским привкусом.

Колчин не стал предлагать Борисенке, мол, хочешь, кассету тебе поставлю? В комнату надо перебираться, с видиком возиться… Хорошо сидим. Разговариваем. Что бы такое-этакое? А вот! По ассоциации с борисенковской байкой и накрытым колчинским столом:

— У тебя хоть бандит с ножом — и тот его сразу отшвыривает, а у меня…

И Колчин рассказал про показательные бои (не в Японии, правда, и не сейчас, а год назад, в Германии, ну да — к слову пришлось). Как за месяц провели сорок восемь выступлений, имитировали противостояние одного нескольким бойцам (и не так чтобы имитировали, между прочим, — нож у нападающего натуральный, перед боем напоказ дощечки им резали, в пол втыкали). Идет сорок девятое выступление: Колчин против Баца и Михеева. Михеев в правой руке держит нож, делается замах, Колчин уже готовится, ставит блок на автоматизме. Вдруг в последний миг Михеев перекладывает нож в левую и бьет — левой под ребро! Колчин машинально перекладывает блок — конечно, всё заранее и многажды отработанное идет кувырком. В результате у Михеева — полный аут, Колчин его достает. В перерыве Колчин говорит: «Ты чего?!» Тот очухался, башкой трясет: «Не знаю. Затмение нашло. Лево-право спутал». Посмеялись. Срепетировали разок (да какой там разок, если позади сорок восемь выступлений!). Через два часа — очередной выход. Начали! Михеев замахивается и… опять перекладывает нож в левую. Тут Колчин уже без всяких, сдурев, задвигает Михееву в челюсть. Бац что-то пытается продемонстрировать сбоку — заранее отрежиссированное. Колчин ему вне всякой режиссуры ногой по тыковке — бац! И Бац, которому достается «бац», — брык. Колчин раскланивается, уходит. — Михеева и Баца уволакивают… Что там в извилинах приятеля-соперника замкнуло? Неведомо, необъяснимо…

И Борисенко, покивав головой, подхватывая тему неведомого и необъяснимого, рассказал, как они очень удачно взяли вора в законе: наркота, оружие, потерпевшие — все на месте. И светила вору полновесная десятка минимум. А через год эта сволочь звонит (не куда-нибудь! в РУОП!): «Привет, начальники!» Ты откуда, сволочь? «Всё, на воле я! Триста тысяч баксов судье платил, теперь совсем пустой, надо опять деньги зарабатывать!» Как и чем зарабатывать — можно не переспрашивать. Счастье, что пока не пришлось его во второй раз задерживать. Для вора счастье. Ну да недолгое счастье — если от решетки откупился, то по второму разу быть ему прикованным на ту самую полновесную десятку минимум — к больничной койке. И пусть они идут в задницу со всеми своими соблюдениями законности! Тем более, за два года не приняли ни одного, ни ЕДИНОГО закона, защищающего не бандита, но гражданина. Этих-таких законов было предложено более десяти — спускают на тормозах, даже не обсуждают.