И все же квартира эта — счастье нежданное: жили в старой четырехэтажке, которая еще сто лет простояла бы, в двух тесных конурках. Вдруг район решили реконструировать, дома ломать, а их переселили в эту новую шестнадцатиэтажную громадину. Большая кухня с балконом, прихожая, как комната, в спальне — лоджия, в ванной — кафель. У Любы своя комната.

Конечно, от такой квартиры обалдели вначале, но ведь в новую квартиру как нужно въезжать: все накопленное годами старье оставлять в старом жилище, а сюда, в эти чистые солнечные комнаты, купить красивую, блестящую мебель — тогда бы и радость поселилась в доме, и красота. Деньги у родителей на новую мебель нашлись бы, годами копили на «колеса» — давнюю мечту отца, во всем себе отказывали. Ни в какие отпуска, ни на какие южные моря не ездили, их курс был один — к бабушке в деревню. И не отдыхать-нежиться в купальниках у речки, а сажать, полоть, копать картошку, поливать огурцы и помидоры, рвать смородину, «закатывать» компоты и варить варенье.

С бабушкиного хозяйства они в общем-то и жили, большая часть зарплаты откладывалась на сберкнижку.

Мечта отца о машине тоже была конкретной: будем ездить в деревню на своих «колесах», перестанем надрываться, таскать мешки с картошкой и капустой, банки с вареньями и соленьями.

Любу тоже приучили: так надо, и пока она была меньше, жилось ей просто и хорошо. Легко и радостно присоединяла свой еще маленький труд к повседневному труду родителей, а сами они не ныли, не сетовали на свою жизнь, никому не завидовали, радовались будущей радости: вот заимеем машину, скоро уж, тогда и заживем покрасивее.

С малых лет Люба многому научилась, домашний труд не тяготил, был привычным: научилась у бабушки простому вязанию, потом уж сама по журналам искала модели модные, и с шитьем у нее хорошо пошло. На уроке труда в школе с первых фартучков ее рукоделие на выставки школьные брали. И дома нахваливали: старательная Люба, прилежная, хозяюшкой растет. Ей верилось: это в человеке главное.

Переезд в новую квартиру поломал спокойную Любину жизнь. Зачем только они с мамой поехали в Дом мебели? Таких вещей Люба насмотрелась, таких гарнитуров импортных, что даже неловко стало: возле этих шкафов, столов да стульев и дышать-то страшно, а садиться на них как? Открывать эти дверцы? Лежать на кровати со сверкающей, выложенной узорами спинкой?..

Мама тоже огорченно вздыхала: для кого только эта мебель тут выставлена? Всю жизнь работай — не заработаешь. Но в другом зале повеселела. Тут тоже все было новое, нарядное, но попроще и подоступнее. Они с Любой прикинули, что в спальню поставить, что — в Любину комнату, на кухню. Выбрали для прихожей вешалку с зеркалом, галошницу, белые полочки, столик и табуретки — «козлики тонконогие», как назвала их Люба, для кухни.

Мама волновалась: нужно было убедить отца эту мебель взять. Ждали машину столько лет — подождут еще. Но отец не поддался на уговоры и слезы: очередь на машину приближалась, пришлют открытку — иди покупай, а с чем пойдешь, если на мебель потратим? Все необходимое есть, а что старое — перебьемся, будет и новое, но сначала — машина.

Мама поплакала, но смирилась; стыдливо перетаскали с машины свои старые шкафы и стулья, расставили по углам.

Люба была впервые горько обижена на родителей: не поняла, не согласилась с ними. Она возненавидела глагол «будет». Сначала он относился к машине: «Вот будет машина!» Теперь стали говорить: «Вот будет новая мебель!» Будет! Когда? Жить нужно каждый день, и чтоб жизнь эта была красивой: носить красивые платья, сидеть на красивых стульях, трогать лаковые дверцы шкафа.

Люба и маму свою вдруг увидела другими глазами: годами та же юбка, свитер, перешитое из чего-то бабушкиного добротное, но совсем не модное платье, уже дважды крашенные в мастерской сапожки с тупыми носами и каблуками-колодами, каких никто уже не носит. Нет в руках у мамы кокетливой сумочки, с какими ходит большинство женщин, нет у нее ни единого флакончика хороших духов. Волосы мама всегда одинаково закалывает: намотает на палец «червячок», скрутит в комок, воткнет шпильку — готово. Даже к празднику, даже к своему дню рождения не сходит в парикмахерскую, не сделает модную прическу.

Красива ли она? Но может ли быть красивой женщина в такой одежде? И как ее только отец любит? А может, и не любит? Просто живут вместе, работают, чтобы откладывать деньги на машину. Какая в их жизни радость? Ждать, когда ненавистный глагол «будет» превратится в долгожданный «есть»?

Пусть живут как хотят. Но ее, Любу, зачем радости лишать? Ей-то какая радость от своей отдельной комнаты, если сюда все равно никого не пригласишь? У нее из-за этого и подруг нет.

Правда, отец старую мебель почистил, подкрасил, покрыл лаком, на Любином письменном столе заменил дерматин, но все равно столу этому восемь лет, мал он, неудобен, полочка в колени врезается. Никакой лак и полироль не прибавят ему ни новизны, ни полировки, как и желтому шкафу из простых досок, и этажерке, и кровати на колесиках, которая еще из прошлого века сюда въехала. Отец натянул пружинную сетку, спать на ней удобно, но — вид, вид!

Побывала Люба тут в доме у своей одноклассницы Аллы — неплохая девчонка, не строит из себя ничего особенного, такая же одинокая в их сборном классе, который еще не слепился да и не слепится, наверно, в настоящий коллектив. У Аллы в комнате уютно, красиво: палас на полу, журнальный столик, кресло, торшер, стеллаж с книгами, небольшой письменный стол, над ним — полочка подвесная с разными школьными мелочами, цветущие стебли свисают, чеканка на стене. Ничего особенного, ничего дорогого, но — современно, удобно, красиво.

Нет, не повезло Любе с родителями, и это самое горькое разочарование, которое постигло ее в этой новой квартире, в этой новой школе, в этом классе, где ты никому не нужна, не интересна, потому что есть «троица», на которую всеобщее равнение и зависть, которая одним своим существованием упрекает в том, что не такие у тебя родители, не такая внешность, не такая одежда, что ты не такая, не такая, не такая, поэтому смирись, исчезни, ты никому не нужна!

Никогда раньше Люба не думала, счастливы ли ее родители, и разговоров таких у них в доме не заводили. Жили — и всё. А если спросить? Боязно как-то. Обидятся, не поймут. Нельзя, чтоб они догадались, что Люба уже не любит их по-прежнему. Но нужно же с кем-то об этом поговорить. С кем? Один есть близкий Любе человек — бабушка. Но, во-первых, бабушкина деревня далеко, не сядешь просто так и не поедешь, а во-вторых, не поймет бабушка Любиного смятения, как не понимает и не признает столичной жизни. Бабушку и спрашивать не надо, счастлива она или нет. Она вся такая жизненная, добрая, ласковая, не только родные — все люди в селе к ней льнут, уважают. Бабушка-солнышко…