— А как туда попасть?

— Сложно. Мама говорит, не раньше мая. А то и сентября.

У меня в сердце стало холодно, но я постаралась этот холод придушить.

— Погоди! Если ты на поселении, можешь разгуливать, где хочешь?

Парень отрывается от книги и улыбается мне. Он обычный, темноволосый, только нос крупный. И взгляд нормальный, добрый. Даже и не скажешь вот так по человеку, что на самом деле он в тюрьме сидит.

Я прикусила язык. А по папе скажешь, что ли?! Я его давно не видела, но уверена — он нормальнее нормальных!

А парень сказал:

— Я не могу разгуливать, где хочу.

Значит, слышал мои слова. Я смутилась, но он правда был удивительно спокойный, потому что принялся объяснять:

— У нас перекличка каждые два часа. Проверка. Во дворе. Но, конечно, свободы побольше, чем у ваших. В магазин можно ходить. Хотя там мало что есть. Вот яиц нет, например, представляете?

Мама что-то хочет у него спросить, но он бросает взгляд на часы, которые висят на стене, и говорит:

— Пора!

Звонит. Потом к трубке подходит мама и говорит папину фамилию, год рождения и номер отряда. И наши фамилии. И года рождения. И вдруг мамины глаза расширяются.

— Как? — бормочет она. — Как нельзя? Но… Но я прошу вас! Мы из Москвы четыре часа добирались. Я… тут сложно. Да… хорошо. Простите. Поняла.

Мама садится в кресло, растерянно глядя на нас. Трубку уже берёт тётка в шубе. За ней в очередь встаёт дядька в кожаной куртке.

— Что, — пугается Ирка, — нельзя к папе?

— Можно, — мама нерешительно смотрит на меня, — но… только тебе, Ир. Лизе — нет.

Вот тут на меня как будто потолок обрушился. Я набрала в грудь воздуха.

— Как?! Почему? Что это? Почему так, мама?!

— Не вопи, — просит мама, берёт меня под руку и выводит на улицу. Оборачивается и говорит Косте:

— Слушайте, кого вызовут. Если нас — бегите за нами!

Я просто захлёбывалась яростью.

— Мама, объясни немедленно!

— Лиза… Оказывается… можно только одного ребёнка, понимаешь? Старше двенадцати…

— Одного? Одного ребёнка старше двенадцати, — повторяю я, — так… значит, можно взять меня? А не Иру? А её оставить с Костей. Им же вдвоём веселее. Мама! Мама, почему ты молчишь?!

— Лизочка…

Мама ходит у крыльца туда-сюда. Её губы плотно сжаты.

— Лизочка, ты должна понять…

— Что?! Что ты Ирку любишь больше меня?

— Да не пори ты чушь! Я вас одинаково люблю! Но у Иры важная новость.

— Да?! А у меня их и быть не может? Вы бы хоть спросили!

— Лиза! Но ты же не выходишь замуж! — сердито говорит мама.

— О да… замуж я не выхожу! Точно! Вот! Моя! Главная! Проблема! Теперь! Я! Поняла! Чтобы встретиться с папой, мне надо выйти замуж!

Я со злостью пинаю стену здания. Твёрда-а-я! Мне больно.

— Перестань! — кричит мама.

На крыльцо вышел дядька в кожанке, закурил.

— Перестань, — повторяет она шёпотом, хватая меня за рукав, — так нельзя! Надо думать и о других!

— А тебе не кажется, что этим другим многовато счастья, а, мама?

Я сузила глаза. И смотрю на маму внимательно. Она отводит взгляд.

— Я сделаю всё, что могу, — говорит она шёпотом, — я попробую уговорить дежурного на проходной. Но ты должна понять…

Мама уходит внутрь.

Я тоже делаю, что могу. Я упихиваю свою злость внутрь, как могу. Не ради них — ради себя. Иначе у меня взорвётся мозг.

Мне приходится сильно-сильно прикусить губу. Но слёзы всё равно бегут: кап-кап-кап… На снег. Это нечестно. Не-чест-но!

Наконец нас вызвали. Пардон, ИХ вызвали.

Я сую Ирке книги, которые привезла для папы.

— Ну прости, — говорит она, убирая их в свою сумочку, — в другой раз ты.

Я молчу. Я просто ничего не могу ответить на такое. Она пытается меня обнять, но я её отпихиваю.

Костя подъехал к проходной, за которой начинается колония. Там уже стоит очередь. Дядька в кожаной куртке уже тут и курит. Женщины прохаживаются и кутаются в пуховики. Таджики прыгают на месте. Тётка в шубе громко говорит по мобильному.