— Не приучен болтать. Болтунов и без меня хватало. Болтуны погубили маму. Инициаторы, подписанты. Я-то после следствия и отсидки, как ты знаешь, предубежден против каких бы то ни было подписей. Подпись поставил — дьявол тут. Не то у мамы твоей. Чуть что, подпись! Пожалуйста! Сколько протестов она наподписывала по наводкам Плетнёва. И обращение в Комиссию ООН по правам человека, и о внесудебных политических преследованиях, и по поводу Чехословакии, и по поводу Амальрика, и по поводу Буковского, Плюща, Любарского… Наваляла протест против присоединения СССР к Бернской конвенции по охране авторских прав. Нагрозила с три короба — подорвать конвенцию, развалить конвенцию… Кричала: «Надо бороться с ужасными последствиями этого ужасного закона!» Лючия бывала неукротима. И это тоже использовал Плетнёв.

— В каком смысле использовал? Втягивал ее в подписантство?

— Ну и это, подписывать протестные письма. Пока жила в СССР, еще был какой-то страх. А уехала — и потеряла представление… Людям Запада очень трудно объяснить, о чем речь. Поглядеть их глазами: ну, что такого случилось? На Красной площади состоялась демонстрация семи человек? В Западной Европе в том же шестьдесят восьмом были многотысячные толпы на площадях. Вы с Люкой попали в демонстрацию в Париже, помнишь? Где газами вас травили? Какие побоища были на площадях в США! Когда шли демонстрации против вьетнамской войны. А тут каких-то семь человек просидели на Красной площади двенадцать минут. Без газов. Большое дело, глазами-то иностранцев, посуди. И только понимающий понимает, что те семеро за эти минуты пошли в тюрьму, получили психушки и лагеря. То же самое с подписями. Вроде большое ли дело — шестьдесят человек поставили подписи в защиту арестованных. Бабушка твоя сказала бы — агицен паровоз! А они себе жизни позагубляли, подписанты.

— Я студентам это и говорю. Эти люди спасли честь интеллигенции, как в Италии одиннадцать профессоров, когда отказались присягнуть Муссолини. Принять причастие буйвола.

— И все-таки твоя мама совершенно напрасно поставила подпись под письмом в защиту Бабицкого, Дремлюги, Делоне. Лучше бы продолжала заниматься, хорошо законспирировавшись, тем, чем действительно помогала делу. Публикациями. Через нее прошла записка Сахарова генсеку Брежневу. Через нее проходила «Хроника текущих событий». Вот в чем она сильна была, твоя мама. Умела организовывать публикации в переводе, в заграничной печати. Находить для публикаций место. Правильное. Чтобы и не в сфере влияния агентуры ГБ, и не в сфере ЦРУ. Люкочка ведь и от тех старалась держаться подальше. И правильно. От церэушных банок с пауками, таких как «Радио Свобода». В отличие от твоего Плетнёва.

— Ну, с пауками… Ты очень резок, Ульрих. Я к «Свободе» отношусь хорошо. И финансирует их Конгресс…

— После семьдесят первого, после начала детанта. А до того финансировало ЦРУ.

— Хорошо. Я плохо разбираюсь в этих тонкостях. «Немецкая волна», по-твоему, сильно отличается?

— «Немецкая волна» не только по-моему сильно отличается, а это вообще орган правительства Германии. В то время как «Свобода» изначально — именно ЦРУ. Там были в основном энтээсовцы. Так вот о подписях. Тогда, в шестьдесят восьмом. Она подписалась «Л. Зиман». Кому надо, те немедленно поняли, кто это — Л. Зиман. Люка подвела главных заложников — родителей. Загубила их надежду выехать к ней в Швейцарию. И, думаю, разозлила советские спецслужбы. А еще создала себе угрозу для жизни. А отчего все это? Оттого что с раннего детства! Куда Лёдик Плетнёв, туда и она! А Плетнёв ведь знал, что Люка в опасности. Знал. Одного меня они так ни о чем и не известили!

— Ульрих, паранойя, о чем тебя не известили?

— Да о том, что составляло для нее главный риск.

— Да что ты имеешь в виду? Ты твердишь: угроза жизни. Но Контора не убивала же за подписи, Ульрих, милый.

— Да не в подписях дело, Вика, не о том.

— А о чем? Я не понимаю… Из тебя щипцами тянуть… Расскажи, Ульрих.

— Ну, я расскажу, но не сейчас, под дождем. Пойдем к машине. Пора в Аванш уже. Я тебя обязательно просвещу при случае.

— Ничего себе «при случае». Нет, дорогой, извини, случай наш сейчас и здесь. Давай сейчас же и просвещай.

— Хорошо. Это шло по нарастающей. Сначала она просто ностальгировала. Жалела о многом оставленном. Что Таганки не видит. Театра Таганского. Сима кое-что рисовал для Таганки, сотрудничал с Боровским. Боровский у него в Киеве учился. У всех Жалусских к Таганке было особое отношение. И вот Люке жутко хотелось снова хоть разок посмотреть какой-нибудь спектакль. Кино хотя и редко, но кино до нас доходило. Мы видели и лучшее — «Белорусский вокзал», «Жил певчий дрозд». Люка ради этих фильмов ходила в Общество дружбы «Франция — СССР». Членом не состояла, но посещала. Ради кино, понятно ради чего.

— Да, я тоже скучал по кино. Только я, наоборот, в Москве. Я в Москве ради кино в посольство Франции постоянно ездил. И студентов своих проводил. Они развязывали уши шапок, отклячивали челюсть, шли мимо милиции с дебильным видом. И получались иностранцы. «Американского дядюшку», свежего Годара… И почему-то «Репетицию оркестра» тоже у французов.

— Ну, то французское посольство, а то советское. Люка, естественно, в посольство-то советское ногой не ступала. Кино вертели в Обществе дружбы.

— А чем Общество дружбы лучше?

— Тем, что тоже советская похлебка, но все-таки пополам с чем-то французским. Так вот, мне казалось естественным, что она ходила встречаться со всеми приезжавшими. С туристами, командировочными. В темноте, по вечерам, когда им удавалось удрать от своих стукачей. Они рассказывали, что происходит. Какие фильмы запрещают. «Проверка на дорогах» Германа попала под запрет. «Долгие проводы» Муратовой. С тех пор лежат. Множество написанных вещей не проходит цензуру. Сейчас еще хуже.