— Так ты давно с ним знакома?

— А вот как рассталась с тобой.

— Это он переводил тебя через границу во Францию?

— Да. Тогда не повезло, он был вынужден даже отстреливаться. И от депрессии и самоубийства он меня спас. Джоб — лучший из наших товарищей. Из нашей падуанской группы. Ему пришлось менять личность, маскироваться. Посновательнее, чем мне. У него и имя не то, и фамилия не та. Но он настолько глубоко законспирирован, что старое его, прославленное, скажу тебе, в итальянских газетах имя… профессорское, между нами… никто и никогда не свяжет с егерем Джобом Франкини. В Версилии он просто Джоб для всех. Подпора и помощник в чужих авариях.

— А где этот его дом?

— Километров тридцать. В Амелье. Я ведь именно к нему вчера прилетела. Он меня встретил во Флоренции. Ну, я перезвоню этой паре с ребенком, скажу за мной заехать, и мы все вас у Джоба дома будем ждать. Кстати, Джоб велел по дороге наведаться на пристань. Вернулись рыбаки. Джоб говорит — берите, что вам там у них приглянется, десяток, что ли, дорад, макрелей, или там радужниц, или пескарок. Испечем их с розмарином на дворе на графитовой плите. Ты, Виктор, пока езжай собственным ходом в больницу. А вернетесь уже вместе с Джобом.

— А если придется мне одному искать?

— Знаешь, где Бокка-ди-Магра?

— А, поселок писателей? Итальянское Переделкино?

— Да, почти. Там жили Витторио Серени, Эудженио Монтале, ну, кто еще…

— Эйнауди, Павезе, Витторини, Маргерит Дюрас.

— Да. Ну и теперь литературный люд, хотя помельче. Вот там тебе всякий подскажет, как доехать до Джоба. Джоб до сих пор помогает писателям и журналистам на виллах. Он ведь на все руки. А попутно работает егерем. Прореживает лес. Держит коз. В Версилии у него такие собеседники, о которых мечтал бы любой профессор в университетском кампусе. Вообще у него во всех смыслах широкие знакомства. Знает профессоров, писателей, побирушек, трактирщиков, регулировщиков, почтальонов, полицию. Все усадьбы, всех фермеров, пляжные заведения.

— Я поехал. Пока, Тоша.

— Виктор, что ты его дергаешь, этот плед, разорвал.

— Как? Я и не чувствовал. Вцепился почему-то… А откуда он, Тош, тут взялся?

— Мы в нем документы в машину носили.

— М-да. Как теперь его соседям отдавать…

— Это у тебя, Виктор, такой стресс?

— Я на самом деле все еще не понимаю, сплю я или наяву все видел. Тебя бы одной для сумасшествия хватило. Но главное — Бэр. Бэр. Господи. Бэр.

Время после обеда в субботу, в коридорах больницы пустота. Санитарки кивают на вопрос о новопривезенном с травмой горла:

— А, живчик! Мало что в себя пришел, хотя мы думали, не оклемается! Так он еще затребовал, чтобы в палату к нему девушку молодую принесли!

Врач выходит, и по лицу врача Виктор сразу видит: надежды нет. Бэр не выкарабкается, это теоретически невообразимо. В этот последний день, или дни (все зависит от того, насколько Бэров организм живуч), они сумеют облегчить состояние умирающего. Но у него очень, очень неординарные капризы. Бэр дал понять, что не хочет ничего, а только хочет, чтобы Мирей с ее кроватью доставили в его палату. Дежурный врач, конечно, подобные штучки разрешить не мог. Тогда тот мужчина, что сидит у француженки, кивнул, сгреб ее в охапку, мы еле поспели за ними по коридору капельницу катить. Угнездил на узенький диванчик в боксе Бэра. И в результате девушка, с порезанной глоткой мужчина и мужлан в сапогах — все оказались в реанимационном отсеке. Дежурный врач пытался разогнать это безобразие, но не сумел.

Мирей? И Бэр? Да неужто… Нет, Виктору было об этом неизвестно. Похоже, это с Викой, выходит, у нее случилась коротенькая интрижка. А с Бэром что? А с Бэром давнишнее, глубокое? Несбывшееся? И Бэр отвечал ей? На старости! Ничего себе! Вот новости. Новости про старости. Как многое, однако, этим обстоятельством прояснено. И колкости Бэра насчет «принципиальной Мирей». И все эти любовные подборы вещей, упаковка чемоданов, сумасшедшая заочная забота. И постоянное нытье: «Возьмите меня во Франкфурт!» И изжеванные карандаши в ее рыжих кудрях…

Ну просто как в воду глядел. В смысле кудрей. Бэр привстал при появлении Виктора, но только Виктор попытался приискать что-то пристойное, о спасении жизни, выговорить то, что словами не выскажешь, Бэр перебил его:

— Зиман, есть у вас расческа? Не допросишься. Не знаю, как будет расческа на итальянском языке.

Голос звучит как из компьютера, из программы искусственного чтения, если вообразить, что динамик засорен и напряжения в сети почти нет. Что там у него? Торчит какая-то трубка из горла. Не буду смотреть. Нет, не буду. Но на лицо-то Бэру смотреть хочу…

— Да нет расчески. Откуда у меня. Погодите, спрошу у санитарки. А разве вам, Бэр, извините за глумливый вопрос, есть чего чесать?

— Не мне, а Мирей. Ее волосы рдяные. Напоследок посмотрю, как они на закатном солнце отливают живым огнем.

У Мирей хоть цело горло, но нет сил говорить. Она тихо закрывает глаза в знак согласия. И ее кудри — пеной кипят под корявыми пальцами Джоба. Тот ведет снова и снова по рыжему морю тихим гребнем. Трое мужчин, затаив дыхание, да и четвертый — дежурный врач, — не произнося ни слова, глядят и слушают шелковый шорох. За окном с этим шорохом состязается, но не заглушает его пение какой-то шебутной птички.