Если отставить обе гипотезы, по логике… Кому никак не может принадлежать чемодан? Он не может принадлежать Бэру, который с этим чемоданом сейчас в Москве. А кому одному он только и может принадлежать, и принадлежит, судя по содержанию, и только ему одному на всем большом белом свете? На белом свете он может принадлежать только Дэвиду Ренато Бэру, с этими вещами внутри и с D. R. B.

В чемодане, во внешнем кармане, кипа бумаг. Поднести к свету. Что? А вот что, новый подарочек, милый Вика. Первая бумага начинается: «В Комитет госбезопасности…» Машинопись, как и прочие. Под машинописью — шелковый галстук. Виктор подносит и его к лучу. Да, светло-серый с багровой мережкой, Бэров типичный. Но что это? Бурое что? На ощупь — шершавое. Заскорузлая кровь. Дрожа, Виктор отбрасывает, как гада, перемазанный кровью галстук.

Значит, Бэру отрезали голову? Недаром, значит, народ во Франкфурте ходил у Роберта спрашивать, на месте ли Бэрова голова и, кстати, тоже и Викина?

Ясно. Ясно, что Бэру тоже дали в аэропорту, точно как Вике, рукопись. Когда он подходил в Шереметьеве к двери «Зеленый коридор — нечего декларировать», Бэра догнал кто-то и ткнул ему в чемодан пачку страниц. А потом Бэр летел. Летел в Италию. Навстречу своей гибели. В самолете «Аэрофлота». Гладкопричесанная стюардесса подходила к каждому ряду с выражением психмедсестры, каждую фразу решительно рубила на ломти: «Так? Тут, пожалуйста?» Рядом сидел человек, перелистывал новомодный роман — с очень просторными страницами, с очень короткими строчками.

А потом Бэру отрезали голову.

Эта веселая компания сначала подсовывает рукописи, а потом отрезает головы.

Теперь, Виктор, ты хоть знаешь точно, что именно тебе скоро отрежут! Ясность лучше незнания.

А пока что почитаем перед смертью, любопытно все-таки, что Бэру всучили.

Ого! Это впрямь вытащено из личного дела Лёдика. Причем московского.

Нет, не нагоняли Бэра незнакомцы в Шереметьеве. Это он осознанно где-то достал.

Почему же Бэр убеждал, что с Конторой он ни духом и ни сном? А у самого в саквояже кагэбэшные досье почему-то вылеживаются.

Значит, на самом деле он в Конторе потихоньку документы берет? Как! И кто, Бэр!

От всех вранье! От всех ложные подсказки! Не верить! Вместо помощи предательство! Виктор, обхватив виски, сидит и качается, как на молитве старый еврей. Он почти рыдает. Вообще-то Виктор и есть старый еврей. А его беседы с самим собой — или с теми, кто был любим и кто всегда присущ, — не молитвы разве?

Ниже подложена рукопись «Тайны московского двора». Сколько можно! Вика только что прочитал ее конец в старом блокноте. Нет, это предыдущий вариант. Написано медленнее, риторичнее, пышнее. Да, это именно и есть текст, который вынесли из квартиры Плетнёва в Киеве в семьдесят втором. Это первая версия.

Вика вдруг вспомнил, каким мучением обернулся для него читанный в поезде из Кельна новый конец, с «сюрпризиком», то есть с сообщением, что убийство мамы организовал Лео Левкас. И подумал, что Левкас где-то там в Москве и что он, Гамлет, должен и поклялся действовать.

Легко сказать. А с чего начинать? Особенно после того, как сейчас ему, Вике, отрежут голову?

Да-с. А тут вот текст. Еще небось одна тайна далекого, маминого, московского двора тут запрятана. Очередные «Тайны», которые во множестве вариантов вылезают везде.

Виктор продолжал надеяться на спасительные объяснения: нечистая сила? Потеря рассудка? Параллельная реальность? Увы, логика рассеивала мечты. Ничего сверхъестественного. Чемодан стоит в кабинке. И видимо, Бэр сидит где-то рядом, в другой кабинке, параллельно Виктору. Ну а рукопись в чемодане лежит по простому разгильдяйству, и не чьему-нибудь, а тоже Викторову. Эти бумаги не из Москвы. Бэр их увез, сам не ведая, из Франкфурта. Потому что это он, Виктор, по-кретински сам же Бэру их и подсадил, в очередной раз перепутав свой багаж с Бэровым. Тут и «Фацеция» отлично известная. Весь набор. Спасибо еще, что таможня не придралась.

Сев на мокрый песок, Вика пристраивает страницы к щелке. На ледяной этой земле, впрочем, не посидишь. Приходится под зад подсунуть чемодан. Виктор вынужден теперь гнуться к отверстию земным поклоном. В щель всачивается не то чтоб свет, а трудно описать что. Ледащее мерцаньице.

Но все же можно читать строки, если всовываться носом в текст. Подумаешь, очков нет. Не меняет ничего! Он, ура, близорук! Возрастная дальнозоркость для близоруких — не тяжкий крест. Вблизи они видят без проблем. А освещение — что! На фронте бывало темнее. Однажды дед сказал машинально, Вика был маленький, но запомнил слова: «Какое чтение на фронте! Зажигалки, спички или карбидные лампы!»

Ну, что за повесть? Эти старые «Тайны московского»? Довольно безликая вещь. Непроредактированная к тому же. Буксует, идет по кругу. По фактуре интересная. То есть была интересной, когда тема была внове. Сейчас тему освоили, замусолили. Фильмы снимают, мюзиклы. Во время написания, конечно, сюжет был супернов. Все происходит летом пятьдесят седьмого. В приоткрытую Хрущевым отдушину ворвался шквал жизни, разноликости, впечатлений. Фестиваль! Фестиваль молодежи и студентов в Москве. Лёдик по писательской командировке прибыл на это дело из Киева. Захлебнулся. Ошалел — краски, юные тела, бессонные ночи, пестрые толпы. Спортсмены. Все языки мира. Любая музыка.