— Надо вернуть, — согласился президиум.

Но Небыль уже ушел, не проявив и грана медлительности, недостойной Народного поэта в почтенном возрасте.

Партийное собрание продолжалось три дня. В конце концов приняли текст телеграммы в Москву и с чувством исполненного долга разошлись.

Но ее никто не отправил. Испугались гнева местных начальников? Не захотели прогибаться перед начальниками московскими, жалуясь на своих? А может, как раз и прогнулись перед столичными, не осмелившись потревожить?» [113]

Виктор Евгеньевич Дудинскас, снова писатель, вернувшийся на стезю,непривычно свободный от пут собственности и исполненный предощущением новых поворотов судьбы, остановился у парадных дверей особняка Дома писателя, куда он был письменно приглашен на заседание правления.

Рядом с дверями красовалась табличка:

Дудинскас пожал плечами и, потянув на себя, открыл дверь с волнением блудного отрока, ступившего на порог отчего дома.

В нетопленом зале заседаний на втором этаже пустынного здания обсуждали проект челобитной Всенародноизбранному.Не гоже, мол, паважаны,так «знішчаць» (коллективно найденное слово) нашу национальную гордость, отдаваясь Первопрестольной.

Обсуждение шло вяло, как и всякое коллективное сочинительство. Маститые неспешно обменивались мнениями, то и дело отхлебывая из стаканов с минералкой, отчего было похоже на воскресный ужин в большой семье, где все друг другу давно надоели. Чувствовалось, что, несмотря на челобитность письма, гнева Всенароднолюбимогописьменники заметно побаивались, отчего высказывались осторожно и не горячась.

Наконец, Антон Небыль, Народный поэт, возвышавшийся за столом внушительной глыбой, хотя и заметно порыхлевшей за этот десяток лет, не выдержал:

— Ды колькі можна? [114]

Володя Сокол, бородатый прозаик со свирепым цыганским взглядом, тоже крупный, сразу же, словно дождавшись сигнала, и громыхнул:

— Далей немагчыма! [115]

И, не дав никому опомниться, огласил заранее им подготовленный текст, но не письма, а «Заявления». Литераторы Республики протестуют. Сдать нашу государственность, объединившись с Россией, — преступление перед будущим... Хотя сам он, между прочим, историк и пишет о далеком прошлом.

Писатели разом притихли. Опять их куда-то пытаются втянуть. Тихонько и пошло по кругу: кому и зачем нужны эти заявления? Поезд все равно ушел, решения приняты, нас не спросили, и ничем тут не поможешь. Чего впустую подставляться, чего громыхать?

Виктор Евгеньевич, давно от такого отвыкший, взирал за маститых с ужасом. Чтобы никак не измениться за десять лет! Все те же страхи, те же отговорки... Хотя терять-то уже совсем нечего.

Писатели, всегда на общем фоненеплохо жившие, теперь заметно обнищали. Баснословные гонорары за издания и переиздания многотомных собраний никто уже не платит, все сбережения сгорели в инфляции. Писательские дачи, в совковые времена казавшиеся дворцами, на фоне нынешних особняков выглядят жалкими лачугами. Кончилась лафа с творческими поездками за рубеж, с покупкой машин вне очереди, с оплатой больничных — по десять целковых в день... Своей поликлиники у писателей уже нет, в загородном Доме творчества царит запустение. Из Дома писателя Павел Павлович Титюня литераторов попросил, избавив от хлопот с собственностью и пообещав сдавать им помещение в аренду «со скидкой»... Нищета дошла до того, что даже самые маститые из них не могут позволить себе закупить на зиму несколько мешков картошки.

Про картошку Дудинскас знал не понаслышке. Он и в правление-то был выдвинут вовсе не за «литзаслуги», давно всеми забытые. Просто однажды его попросили помочь писателям с картошкой. «Хотя бы заслуженным».Посовещавшись в «Артефакте», решили выделить по два мешка для народных и по мешку для заслуженных. В назначенное время груженный доверху суперМАЗ прибыл к Дому писателя, где его никто не встретил. Полдня Геннадий Максимович с водителем искали ответственных, обзванивая начальство; кончилось тем, что, взяв у вахтера справочник Союза писателей, до глубокой ночи развозили картошку по домам.

Дудинскаса и без того писатели недолюбливали, всегда подозревали, что он чужой,особенно когда он, забросив перо, «подался в помещики». Теперь оскорбились:

— Жирует барин.

Ишь, мол, по бедности картошки отжалел. Но в правление все же выбрали:

— С поганой овцы хоть шерсти клок.

Естественно, все свои беды писатели связывали с властью. Сначала с Горбачевым, который своей «перестройкой» все развалил, потом с нерадивостью местных — Капусты, Тушкевича, угробивших экономику; теперь во всем винили Лукашонка, не умеющего ее возродить, хотя и народ поругивали, не способный раскусить своего избранника.

—За что боролись, на то напоролись, — Дудинскас наклонился к сидящему рядом Виктору Козину. Живя в одном доме, они виделись часто и по-прежнему поддерживали приятельские отношения. — Смотри, как взволновались, чтобы еще хуже не стало. Боролись за бацькаўшчыну,получили — батьку.

Но Козин его не поддержал.

— Не в этом дело. Чего мы теперь полезем... Когда все уже без нас решилось.

— Да ничего не решилось, — Дудинскас почувствовал, что закипает. — Бред все это — с объединением.