— Захарка, прячься.

— Сам лезь на потолок.

Я на потолке. Возле трубы — оголенные стропила. Отсюда видна почти вся улица.

Из переулка выскочило пять верховых. Галопом промчались мимо. На улице — топот, гул голосов. Скоро возле нашей избенки кто-то прокричал:

— Выходи!

Верховой. Лошадь в пене. Сидел плотно, лихо сдвинув картуз. Остановился у избы Беспятого, хлестнул плетью по раме:

— Выходи!

У второй избы старик Ермил чинил кадушку.

— Где староста? — подскочил стражник к нему.

Ермил глуховат. Он молча набивал обруч. Верховой ударил его плетью. Старик выронил топор и приложил ладонь к уху.

— Ась?

Верховой ускакал. Ермил посмотрел ему вслед и скрылся в мазанку.

С левой стороны крик женщины.

«Что же я на потолок забрался? Что мне будет?»

Слез. Сени худые. В любую дыру видно, насколько глаз хватит.

— Где мужики? — послышался голос у избы соседа.

— Не знаем, — ответила старуха.

— Грабить барский хлеб знаете! Ездил твой мужик в именье грабить?

— Не займаемся этим.

— Кто ездил, знаешь?

— Где знать! На кладбище гляжу. Ждут меня там подружки.

— Всыплем тебе, живо отправишься к ним, старая ведьма! — прогремел голос.

Я выглянул из сеней. Верховой поскакал в нижний конец. Потихонечку пробрался я к мазанке, стал за угол и начал наблюдать, что делается на улице.

Народ сгоняли к избе писаря Апостола. Между его избой и садом Щигриных — луговина. Правее — сад учителя. Влево — овраг, пересекающий улицу. Соседняя с Апостолом изба сгорела. На ее месте валялись головешки. Одиноко стояла печь.

Мужики шли сами, не прячась. Шли и бабы, испуганно сторонясь. Ребятишки пробирались — кто оврагом, кто канавой, вдоль учительского сада. Сквозь забор ныряли в смородинник. В сад к учителю пробрался и я. Там мы, ребятишки, залегли в лопухах.

Выстроили мужиков полукругом в два ряда. Сзади них — десять верховых с обнаженными шашками. В середине — пять. Остальные разъезжали по улице. Мужики стояли к нам спинами, но мы узнавали каждого по одежде, по картузам. Начал я приглядываться — тут ли Харитон? Тут! Тревожно забилось сердце: как бы не выдали его. А вон Лазарь, Иван Беспятый, Ворон. Увидел в первом ряду крестного Матвея, деда Сафрона, Федора, Настиного отца. Дальше и Василин Госпомил, с ним рядом Денис, с Денисом Орефий Жила, который уже оправился. С краю — Павлухин отец, сзади него — Спиридон Родин. Еще привалила толпа мужиков в сопровождении верховых. Следом за ними — молчаливая гурьба испуганных баб. Бабы остановились возле сгоревшей избы.

Ко мне подползли Павлушка с Авдоней и залегли в лопухах.

— Ты где был? — спросил я Павлушку.

— Во втором обществе.

— Там тоже сгоняют мужиков?

— Чего их сгонять. Они все вон лежат в саду Щигриных. Ждут, что будет.

Авдоня прошептал:

— Как бы тятька в драку не полез.

— Куда в драку! Живо исполосуют! — ответил Павлушка.

Мы лежали, еле дыша. Вдруг в дальнем конце улицы раздался звон колокольцев и бубенцов. Услышали и мужики, повернули головы.

Мимо церкви, мимо изб, пыля пронесся целый свадебный поезд. По бокам и впереди — верховые. С разгону остановились возле баб. Те шарахнулись в стороны, завизжали.

— Эй, тише! — прикрикнули на них.

В сопровождении стражников шли семь человек. Впереди урядник, за ним становой пристав, судебный следователь, земский начальник, за земским — управляющий Самсоныч, сзади — волостной старшина и писарь.

— Будет дело! — проговорил Павлушка. — Такого начальства сроду у нас не было.

Пройдя в полукруг, они, нарядные, чистые такие, остановились, о чем-то посовещались. Из избы Апостола принесли стол, две скамейки. На стол положили книги, бумагу, поставили чернильницу. Волостной писарь и следователь уселись друг против друга.

— Тише! — крикнул старшина, хотя никто и не шумел. — Шапки долой!

Все сняли картузы и шапки. Пристав, в накидке, из-под которой виднелись синий мундир и шашка, выступил вперед, посмотрел на свои лакированные сапоги, затем вверх — на ветлы щигринского сада, где кричали грачи, и, прищурившись, негромко начал:

— Ну что, и вы бунтовать вздумали? Сладок чужой хлебец? Посмотрим, как горько придется. Не пеняйте на нас, пеняйте на главарей. Дождались похмелья? Ну-ка, поднимите шапки, кто ездил воровать хлеб?

Один за другим подняли мужики шапки и картузы.

— Та–ак. Все ездили. А теперь — на колени и головы к земле! К земле–матушке, пониже! Она — кормилица, она — поилица. Ну-ка, отступники, арестанты, воры, на колени!

И опять один за другим стали мужики на колени. Только трое не стали.