— Сейчас поймаю, — сказал Степка и хотел было сунуть руку в воду.

— Не надо! — крикнул я. — Укусит!

Степка отдернул руку.

— Отойди, а то сорвется обрыв, и мы ухнем.

— Я плавать умею, — сказал Степка.

— Тут тебе духу не хватит плавать.

— Мне? — вдруг вскипел он. — Мне не хватит? Эх, вы, трусы!

Мы не обиделись. Правда, мы побоялись бы плавать в этом озере.

— Глядите, — скинул он рубашку и начал снимать портки. — Глядите только: тут не больше сажени глубины. Вода теплая, пощупайте.

Мы и щупать побоялись. Мы смотрели на Степку, как на пропащего уже человека. Надо бы остановить его, но ведь он еще больше рассердится. Может, сам одумается. Но он уже голый. Подумав что-то, перекрестился и шлепнулся в воду. Мы вскрикнули. Погиб товарищ! Что теперь скажем дяде Тимофею? Степка быстро отплыл на середину и крикнул:

— Опускаюсь!

Языки присохли у нас. Ну, теперь-то ему конец. Долго его не было. Но вот показалась макушка, лицо, вот он, взмахнув руками, плывет к нам. Мы не смеем его спросить — достал ли дно? Подплыл, ухватился левой рукой за корень, поднял правую. В руке грязь.

— Достал?

— Ага!

— Глубоко?

— Не больше сажени.

Мы переглянулись. Вот тебе и полверсты.

— Давай купаться, — вдруг решился я.

— Давай, — согласился Павлушка.

Плавали и ныряли мы не хуже Степки. Скоро мы втроем измеряли глубину, доставая ногой, а то и рукой ил со дна. У самого обрыва было самое глубокое место, но и там достали дно.

— Полеземте в пещеру, — предложил Степка.

— Ты лезь сперва.

Он подплыл к дыре, посмотрел туда. Подплыли и мы и, держась за корни, тоже посмотрели. Пещера таинственнее, чем само озеро. В ней темным–темно.

— Лишь бы дух не спертый, а то скрозь проплыву, — сказал Степка.

— Утонешь.

— Я утону? — опять вскинулся он и нырнул в пещеру. Только ноги его мелькнули.

— Степка, назад! — крикнул Павлушка.

— Ого–го–о-о! — раздалось из пещеры.

Там он был в три раза дольше, чем под водой. Когда выплыл, тяжело дышал.

— Ну, как?

— Ох, ребята!

— До конца проплыл?

— Не–ет, до конца далеко. Грудь спирает. Чуть голова не закружилась.

— Давайте вылезать, — сказал Павлушка. — Ну ее! Хватит!

После обследования озеро все равно нас не разочаровало. Правда, глубина в нем не в полверсты, а всего в сажень, зато пещера осталась пещерой. Там попрежнему оставили мы и Лейхтвейса, и гиппопотама, и разных зверей. А по ночам в ней, конечно, орудовал водяной. Степка тоже был с нами согласен.

— Эх, Данилки нет! — сказал я. — Он бы в этой дыре клад стал искать.

Мы уселись на берегу.

— А хотите, я про Данилку басню вам прочитаю?

— Давай!

Я вынул тетрадь и, прежде чем приступить к чтению, рассказал, как Данилка совсем помешался на кладах, по целым дням ходит по полю и во все дырки сует палку.

— Только никому не говорите об этом, — попросил я и начал:

Когда я кончил читать, Степка привскочил. У него глаза горели.

— Это ты сам составил?

— Сам.

— О–о-о! — взвыл он. — Вот это… Дуракам какая наука! В голове коль нету лада, не копайте клада! О–о-о!

Я был рад, что угодил ему. В моей басне он, видно, нашел «что к чему».

Павлушка сказал просто:

— Складно. У меня хуже выходит.

А я, польщенный, чувствовал себя неловко.

Бросив прощальный взгляд на Чанго, мы отправились в обратный путь.

Народ ушел на сенокос. Пошли и мы туда. До вечера то возили копны, то сгребали сено.

Несколько стогов уже высились, как курганы. Поверх них лежали связанные на макушке молодые березки, — чтобы ветер не сбил сено.

После ужина бабы, девки и мы с матерью ушли ломать веники. Ломали торопливо и молча. Веники клали, не связывая, в огромный мешок, который нынче же надо будет отправить домой. Домой поеду я, Степка и жена Орефия.

Навалив огромный воз мешков с вениками, связки цепельников, грабельников, больших и малых вил, мы запрягли двух лошадей и тронулись рысью, прислушиваясь — нет ли погони.