Старик остановился, опершись на дубинку. Я стал рядом.

— Ты кто? — подъезжая, крикнул первый, с черной бородкой, с горящими глазами. Гнедая лошадь его грызла удила.

— Я, родимы, кто? Я — пастух. А вы кто?

— Не видишь? Объездчики!

— А–а, объездчики! Лес, что ль, караулите?

— Караулим, старик. Баб гоняем. Веники воруют.

— О–о, бабы — они, как коровы, баловливы. Все бы им веники, все бы париться, — проговорил дядя Федор.

Объездчики, видимо, непрочь были еще перекинуться словом.

— Ягоду тоже рвут, траву мнут.

— И ягоду порвут эти бабы, — согласился дядя Федор и будто совсем рассердился: — Траву тоже помнут.

— Вот и гоняем.

— Гоняйте, родимы, караульте. На то вы и служивые у барыни. Это у вас что на седле-то сзади? — спросил он, когда гнедая лошадь внезапно обернулась и попыталась достать траву.

— Мешки отобрали. Веники выбросили, а мешки повезем в контору. Только не знаем, из какой деревни бабы.

— Да, деревень много, а лес один — господский, — согласился дядя Федор. — Вот и обижают старушку барыню. А барыне покой нужен.

— Верно, старик, — ответил второй объездчик. — Ты баб тут не видел?

— Как не видать, видал.

— Где они?

— А вот в ту сторону тронулись.

— Не те. С мешками были три бабы.

— С мешками?! — удивился дядя Федор. — Не–ет, таких не было. Они где-нибудь, ведьмы, в лесу под кустом сидят.

— Попробуют вот этой! — погрозился второй объездчик нагайкой. — Попорю я их.

— Это ты, родимый, справедливо, — поддержал дядя Федор. — Бабе такая штука в самый раз. А то — чистехи какие нашлись, веники нужны, париться захотели! Нет бы ходить в грязи, во вашх, как полагается крестьянскому сословию, а они, гляди, париться! Чай, не господа. Вот в пруд окунись, как корова, и тебе всяко там удовольствие.

— Молодец, старик! Чужого брать нельзя, будь оно казенно, будь господско, — сказал первый объездчик, и дядя Федор охотно с ним согласился.

— Народ пошел без понятиев… Без думки в голове, — продолжал дядя Федор. — Взять веники! Разь не обидно старухе барыне, коль веники в ее лесу ломают? Небось сама она, родимая, дай бог ей здоровья, попариться любит. А тут поломают и ей не оставят. Зачивреть может барыня, завшиветь, жира могет лишиться.

— Постой, постой, старик, ты что-то не того!.. Почем ты знаешь — парится барыня или нет. Ты видел? — спросил второй.

— Нет, не видел, родимый. Вы-то небось тоже не видели?

— И мы не видели.

— О том и говорю: никто барыню не видел, и глаза наши недостойны глянуть на ее светлое лицо. Вы перед ней, как пес Полкан передо мной. Злой, а в глазах покорность, потому как я хозяин. Так и вы перед барыней. Вроде как Полканы.

— Ты, старик, что-то опять понес. Ты зачем сюда шел?

— Шел зачем? — переспросил дядя Федор и глянул на меня: — Упредить, чтобы вы коров не попужали. Они, коровы, не любят, когда их тревожат.

— Врешь ты, старик. Ты, видать, плут. Тебе взбучку хорошую бы дать, — сказал второй.

— О–ох, родимый, меня много били, и я многих бил: не привыкать мне к этому. А шел я вас вот в чем упредить: мужики побить вас могут. Изувечить! Они, мужики, у нас теперь такие, никого не боятся.

— Мы при исполнении своих обязанностей.

— Оно так, но тут вон баба одна, мотри-ка, с испугу скинула. Брюхата была, а вы за ней гнались. Вот о чем упреждаю. Не кажитесь вы сюда больше недели. А мешки лучше от греха бросьте. Вас как и в лесу будто не было. Штраф-то хоть и сдерут, может, но и с вас шкуру сдерут. Детоубийцами сочтут.

Объездчики переглянулись.

— Опять врешь? — крикнул второй.

— Зачем? Пойдемте за мной, покажу. Вот возле куста лежит.

По глазам было видно, что объездчики перепугались не на шутку. Какое уж тут вранье, если старик зовет их подъехать к кусту. Куст недалеко, почти рядом.

Первый объездчик молча отцепил сзади мешки, сбросил их, то же проделал и второй. Потом второй полез в карман, подозвал старика и сунул ему что-то в руку. Кони повернули, и объездчики быстро скрылись в лесу.

Бабы все еще лежали в канаве.

— Эй, вставайте — уехали! — крикнул дядя Федор.

— Аль правды? — поднялась Степанида. — Бабыньки, эй… скрылись дьяволы-то! А где брюхата? Не родила ли?

Начали кликать, искать, но ее нигде не было.

— Во–он она где! — крикнула Степанида, указывая в степь. — Видать, дура, живой не хочет быть. Эх, робость бабу одолела!