— Отдай Марье три рубля. Сними старый грех с отца.

Соня весело хохочет. Она сидит рядом со мной, я слышу ее теплое дыхание, ощущаю запах духов и ловлю себя на мысли, что если чаще буду встречаться с ней, то влюблюсь в нее. Отодвигаюсь, она понимает и не обижается. Она будто не видит. Когда мы напились чаю и я уже собрался уходить, Соня вскользь, будто к слову, бросила:

— Распутин убит.

— То есть как? — опешил я. — Откуда знаете?

— Это мое дело. Ну, довольны новостью?

— За такую… спасибо, Сонечка, — внезапно назвал я ее так и покраснел.

— Придете?

— Обязательно.

Мы пристально посмотрели друг на друга, крепко пожали руки, и я чуть не бегом направился от нее.

— Филя, Распутин убит! — прибежал я на другой день к нему.

Он с размаху вонзил топор в ступу и уставился на меня острым глазом.

— Да, убит, — и я рассказал ему все, что слышал от Сони.

— Собаке и смерть собачья!

— Теперь подумай, куда дело может пойти, — намекнул я ему.

— К тому и пойдет.

— Не зря эти штуки делаешь, — указал я на дере-вянные винтовки.

— Пригодятся.

Мы уселись на верстаке. Сейчас самый удобный момент узнать его мысли. Осторожно намекнул ему на бунт в нашем селе, упомянул про Харитона — вожака и пожалел, что теперь его нет с нами. Филя отвечал резко, пересыпал свою речь бранью. Когда я вновь упомянул про царя и царицу, он, даже не оглянувшись, страшно выругался. И тогда я осторожно спросил:

— Филя, в случае опять начнется, как в том году, ты как?

— А так же, как и ты! — ответил он прямо.

— Правда? — обрадовался я. — Значит… вместе. Эх, жаль, Харитона нет!

— Мы сами большие.

— И злые, — подсказал я. — Но ты, Филя, иногда очень горяч.

— Не бойся.

— Все-таки, в этом деле, чуть что… а время военное… Не думай, что я не смел, нет, но меня учил Харитон беречь тайну.

— Будем беречь тайну!

— Хорошо, Филя. Хочешь, я тебе принесу одну или две книжки? Запрещенные. Очень понятно напечатано.

— Принеси.

— Ладно. Может, вместе соберемся…

— Еще лучше!

— Ну, Филя, я пойду. Да, вот что… в нашем обществе есть десятский Шкалик. В случае чего ты с ним ни–ни. Он из тех, которые…

— За ноги да в прорубь! — быстро вынес Филя приговор.

Стоят рождественские морозы. Свирепо воет вьюга. В нашей избенке такой холод, что не раздеваемся. В пазах намерз снег,’ всюду иней.

Сегодня вечером ко мне зашел Степка. Он был взволнован. Снял свои очки н, протирая их, прохрипел:

— Ванька при смерти. Пойдем… Семена позовем.

Шагаем через сугробы к Семену и, уже втроем, идем к умирающему другу. Семен на деревяжках еле плетется.

Стучу в окно, густо покрытое снегом. Дверь в сени открывает Ванькина сестра Марфуша. Лицо у нее заплаканное.

Ванька лежит на кровати. Отец его топит голландку, мать сидит у стола. Встречают они нас молча. Я подхожу к Ваньке, Марфуша держит лампу. Вглядываюсь в лицо своего товарища, когда-то румяное, с веселым блеском в глазах. Сейчас оно бледное, щеки впалые, как бы сжатые тисками. Глаза полуоткрыты. Я тихо окликаю его, но он не слышит. Он смотрит в темный потолок. Лишь частое, со свистом дыхание вырывается из его тощей, прикрытой дерюгой груди.

— Ваня, Ваня, — снова зову я его, низко нагнувшись, — ты слышишь меня?

Чуть заметно дрогнуло его лицо, он открыл глаза, попытался голову повернуть к нам, но не смог.

Спазмы сжали мне горло, и я, боясь, что вот–вот разрыдаюсь, отхожу, уступая место Степке. При свете тусклой лампы синие очки придали Степкиному лицу зловещий вид. Казалось, сама смерть наклонилась над Ванькой и хриплым голосом зовет:

— Друг, Ванька, очнись!

Приковылял Семен. Снял с Ваньки дерюгу, положил ему руку на грудь и громко позвал:

— Ваня, вставай. Что все лежишь? Пойдем на улицу…

Безногий Семен пытался кричать весело, но голос выдавал его. Еще раз окликнул его Семен, и вот стеклянные глаза Ваньки повернулись в сторону Семена, синие губы что-то прошептали.

— Пить, — сказал Семен.

Подошла Марфушка с кружкой воды и ложкой.

— Кто… при… шел? — еле слышно спросил Ванька, попив воды из ложки.

— Мы, мы! — закричал Семен. — Я, Петька, Степка. Ты бы встал на часок! Умереть мы тебе не дадим.