Шрифт:
Судя по фотографиям, на встречу приехало около полудюжины тачек.
— Чувствуется, что по–крупному играют, – резюмировал Василий Данилович, разглядывая фотки.
Меня заинтересовал снимок с изображением трёх машин – «Мерседеса», на котором привезли моего сына, и – в отдалении – «БМВ» и «Волги». Больше всего заинтересовала «Волга». В темноте салона, рядом с окошком, угадывалось размытое пятно лица.
— Данилыч. Распорядись, чтоб увеличили вот эту фотографию. Хочу на лицо взглянуть, если можно.
— Да чего на него глядеть? – забурчал полковник. – Завтра в морге поглядишь, – заиграл желваками, но фотографию взял. – Быстро в лабораторию, – приказал кому-то.
Через полчаса, разглядывая увеличенный снимок, в пассажире «Волги» угадал директора мебельного магазина. Аж испарина выступила на лбу.
«Вот же он… таинственный босс! Совсем рядом находился», – в волнении заметался по комнате.
— Это Марк Яковлевич, – сообщил полковнику, – когда-то работал у него. А мы ищем… Ну, гад! Милиции ни слова… Подполковник с ним дружен… был, по крайней мере… Достать его семью из-под земли, даже если за границу отправил. Быстро! Времени в обрез. Подключай Менлибаева с его урками… А менты пусть с Кулаевым занимаются, – повеселел я. – Завтра преподнесу ему сюрприз… Ох и преподнесу… – в волнении ходил по комнате.
«И как я раньше не догадался? – корил себя. – Теперь ты, Марк Яковлевич, в моих руках… Посмотрим, кто кого!..»
17
Дислокацию и диспозицию завтрашнего боя разрабатывали совместно с полковником. Он просто задурил меня военными терминами. Ситуацию тщательно и по нескольку раз прорабатывали, стараясь учесть любые нюансы.
«Милицию введём в самый последний момент, – решили мы. – Пусть пенки собирает!» – великодушно позволили подполковнику.
Сидели до самого утра.
— Всего, к сожалению, не предусмотришь, – вздохнул я. – Как там занимаются семьёй Марка Яковлевича?.. Это сейчас самое основное!
— Все силы бросил, – ответил полковник.
Утром позвонил милицейский чин и доложил, что Кулаев молчит, собака.
— Молодец! – радовались мы.
— Нового ничего нет? – выуживал он информацию.
— Нет! Нет! Всё без изменений, – отвечали мы.
— Держитесь! Я им хвосты ещё накручу, – уверял милиционер.
— Ну его, мудака! – уходили мыслями в схему дорог и места встречи.
— Ты вот что, Данилыч, вертолёт небольшой найми!.. На машинах незаметно не подъедешь, а подлететь можно… Поговори с вертолётчиками. Обещай спортзал, бассейн, квартиры – всё, что попросят, лишь бы согласились.
— Да куда они денутся? У меня друзья там, – рокотал он уставшим голосом. – Отдохни немного, Викторыч… Дел на завтра много, вернее, уже на сегодня, – смачно, во весь рот, с подвывом, зевнул.
Эту ночь успокоенная мной Татьяна немного подремала.
Оставшись один в своей комнате, напряжённо смотрел в светлеющее окно.
«Утро! Новый день! Самый важный в моей жизни», – думал я.
Страх и неверие навалились тяжёлой волной.
«Денис! Держись, мой родной! – с тоской думал о сыне. – Больше не звонят! Жив ли он? Лучше не думать об этом», – на глаза попалась икона, которую подарил мне деревенский дед.
«Люби людей!.. – мысленно произносил его заповеди. – Всегда помни, что ты – Человек! Но ведь и другие должны быть людьми!.. Человек в стае волков не сумеет выжить, они его загрызут… Если сам не станет ВОЛКОМ… Надо становиться ВОЛКОМ… Деньги!.. Деньги!.. Деньги!.. Вот на чём держится современный мир. На деньгах и силе… А не на доброте и любви»…
Достал стоявшую на стеклянной полке бара среди хрустальных фужеров, графинов и рюмок икону, и прислонил её к телефону на журнальном столике. Сам сел в кресло напротив. С потресканной доски глядели наивные мальчишеские глаза, в глубине которых, на самом дне, скопилась мудрость поколений. Я бережно взял икону и поднёс поближе к окну. Восходящее летнее солнце осветило её.
«Вседержитель», – прочёл славянскую вязь.
Этот юноша меньше всего походил на Вседержителя… Гладкие длинные тёмные волосы с пробором посередине ложились на плечи. Высокий, открытый чистый лоб, небольшая шелковистая бородка, оттеняющая беззащитность шеи. Казалось, одень его в джинсы и модную куртку, и он станет твоим современником, так мало в нём было божественного…
Но поражали глаза… Глаза Бога!.. В них и печаль, и радость, и тоска, и любовь… Земная любовь!!! Он любил меня!.. Что-то хотел сказать, в чём-то открыться, от чего-то уберечь… Он поднял правую руку, не тронутую пока гвоздями, и смотрел мне в лицо…
И я понял! Он ведает свою судьбу! Она открылась ему! Он знает, что Крест Его готов и надо взойти на него, и претерпеть муки физические…
Но не они страшат… А страшно, что всё это зря… Что человек не станет от этого лучше, не станет чище, не станет добрее…