— А я, с вашего разрешения, выпью… для храбрости, — сказал Шебякин.

«Для храбрости? Ему-то зачем храбрость нужна?» — думал я, но молчал.

Он извлек большую зеленую бутылку из шкафа, тщательно и долго стирал с нее пыль. Дунул на нее еще зачем-то. Надел очки. Налил золотистую жидкость в граненый стакан. Граммов сто. Снял очки. Секунду молчал, сидел с закрытыми глазами. Открыл их.

Сказал:

— Пошла душа в рай.

С торжественным видом хватанул граммов сто залпом, крякнул. Стал огурчиком закусывать малосольным, домашним. Видели бы это ирландцы…

Мы оба сидели и смотрели завороженно, как он священнодействует. Во мне что-то шевелилось, задавленные рефлексы пытались подняться наружу из глубин… Но я ожидал худшего. Задавить их заново и затолкать назад, в профундисы мои, оказалось не так уж сложно. Хотя мелькнула предательская, трусливая мысль: а что, если взять и выпить? Хватануть разом грамм так двести — двести пятьдесят… Огурец у Шебякина выхватить, насладиться напоследок… Какой отличный способ выйти из игры, лишить Контору удовольствия. Ведь если верить Мишке, такая доза для меня — это почти наверняка мгновенное того-с… Какая удобная, легкая, безболезненная смерть! Это же только мечтать можно! Но нет, я сердито отогнал подлую идейку. Типичный пример коварного подхода лукавого! Такое вытворить подталкивает. Сашеньку бросить. В груди защемило, я взял ее руку, стал гладить указательным пальцем… Рука такая потрясающе мягкая, нежная, изящней не бывает… но именно поэтому немного эфемерная… раз — и не будет ее на свете! И неужели, неужели ничего не изменится? Так же будут люди бегать взад-вперед, зудеть, волноваться по всяким глупым поводам. Огурцы жрать… спиртное глушить. Смотреть на этот подлый мир тупыми осоловелыми глазами… Да зачем вы все тогда? Кому вы без нее нужны? Потные вы животные… А может, все-таки и город этот, с его ликами богомерзкими, рухнет? Расползется по швам, а? Рассыплются в пыль дома и домищи, дворцы и храмы… Засыплет вас всех. Запорошит, и следа не останется. Вот было бы дело, вот было бы правильно! Хоть какая-то справедливость. А что, может, мы и правда все — лишь обитатели Сашенькиного сна?

Вот такие мысли лезли мне в голову. Но я отворачивался от Сашеньки, не хотел, чтобы она их почувствовала. Она же чувствительная, она не одобрит… Не согласится, чтобы все и вся сгинули с ней вместе.

А Шебякин хрумкал огурцами и губами причмокивал. Нам малосольных не предложил. Жадина какая…

Тут до меня вдруг дошло, какие жуткие, какие дикие шумы доносятся из-за стены. Что-то падало, обрушивалось с грохотом. Я посмотрел со значением на Сашеньку, она грустно покачала головой. Тоже услышала и пришла к тому же выводу. Понятно, что происходит: «космонавты» квартиру мою громят. Меня с Сашенькой не обнаружили и теперь злость срывают. Ну и заодно вроде как проверяют, не спрятались ли мы в шкафу каком, под диваном или под плинтусом. Сволочи…

Я сидел и вслушивался в каждый доносившийся из-за стены звук. Вот это в гостиной стенку Костромской фабрики, из модной прессованной фанеры, на куски разрубают. Вот в спальне платяные шкафы рушатся, вот трещит знаменитая Постель Измены… Потрясающая, двойная, сверхдефицитная кровать. О, сколько всего она перевидала! Какие на ее долю выпадали приключения! И вот теперь жестокие люди крошат ее, превращая в кучу бессмысленных обломков…

А вот они уже, похоже, в моей любимой квадратной кухне… Ясно слышу, как под матерный рык взлетает в воздух и падает, разлетаясь на щепки, родной стол, за которым столько сижено, столько выпито. От каждого нового удара я вздрагивал, как от боли. Сашенька ласково положила мне руку на затылок. Знает, как на меня действует ее ладошка. Сразу все горести уходят, уменьшаются в размерах до микроскопических, а потом и вовсе растворяются в воздухе. Что там всякие дурацкие квартиры-шмартиры, мебель-шмебель… Какие все пустяки… по сравнению… Вот тепло ее руки на затылке. В общем-то ничего больше в жизни и не нужно. Эх…

Правда, Шебякин отвлекал слегка, старый пень. Не давал до конца сосредоточиться на главном. Хотя сам-то он, кажется, отъехал куда-то в свою страну. Ничего не слышал и не замечал. Вот как, значит. Когда мы там за стенкой выражали свои эмоции чуть громче обычного, так он каждый звук регистрировал, до сих пор простить нам не может. А когда квартиру его соседа крушат его же бывшие коллеги, так слух у него отключился. Или резко ослабел. Глуховат стал! А о нашем присутствии вроде бы вообще забыл. Покрякивая, наливал себе вторую порцию ирландского зелья. Зачем-то смотрел на свет сквозь полный стакан. Бормотал что-то, наверное, опять насчет души и загробной жизни. Хотелось сказать ему: «Смотри, дед, еще накаркаешь… напророчествуешь, того и гляди, отправимся, пожалуй, по описанному тобой маршруту».

Хотя генерала своего они постараются пожалеть, если что, думал я. Скорее это я его могу пришить под горячую руку. Если он начнет нас «космонавтам» сдавать.

Сколько вообще-то у нас имеется времени? Наверно, не найдя нас дома и убедившись, что мы не могли скрыться из здания, они станут подъезд зачищать. Квартиру за квартирой. Но заслуженного ветерана им, конечно, неохота будет беспокоить. И все же, исчерпав остальные варианты, в дверь рано или поздно позвонят. Если удастся помешать Шебякину ее открыть, то на штурм, на взлом стальной двери, да еще со взрывом, не сразу решатся. Если решатся вообще.

Короче говоря, шанс не шанс, а лишние минуты или даже часы жизни можно было выгадать.

Я подумал: а вдруг у генерала в квартире еще и мини-укрытие имеется? Какая-нибудь комната бронированная. На случай нападения американских террористов или чеченских сепаратистов.

— Петр Алексеевич, вы бы нам квартиру свою показали как следует… А то мы таких хором и не видали, интересно все-таки, — решил я сыграть на тщеславии Шебякина.

Секунду он колебался. Но потом все же отказал. Сказал замедленным, уже хмельным голосом:

— Нет, это в следующий раз.

Икнул протяжно и продолжил:

— Я бы рад… Но вы сами виноваты. Кто же так является: без звонка, без всего… Предупреждать надо. Кто вас только воспитывал обоих?

Еще один «ик».

— Я один живу, неужели не понятно? А работница домашняя, она в отъезде, к дочке уехала. Не прибрано у меня. Так что уж в другой раз.

И снова икнул.

— Извините, просто у нас тут такая импровизация вышла, — сказала Сашенька голосом овечки невинной.

— По-русски говори, Саша, по-русски! — прервал ее Шебякин, борясь с икотой. — Ты должна сказать: мы приняли неожиданное, заранее не запланированное — ик! — решение вас навестить. Ик.