Рыдая, она сердито отвернулась от него.

Димитриос взглянул на часы рядом с кроватью Тары. Пять часов утра. Уже два часа из его спальни, где он ее оставил, не раздавалось ни звука. Она наконец перестала плакать. Он лежал в ее постели, на ее простынях, стараясь уловить ее тонкий аромат, и не спал всю ночь, вспоминая трепещущее тело в своих руках. Разве он мог догадаться, как она прореагирует на его слова? Он разрушил все. Он только хотел, чтобы она знала, чтобы могла выбирать. Но импульсивность Тары занесла ее куда дальше, чем они могли себе позволить. И теперь ему суждено вечно лежать одному и желать ее.

Его тело сотрясали рыдания, он зарылся головой в подушку, чтобы заглушить их. Она была права, прогнав его. Можно только надеяться: когда она сможет четко соображать, она не возненавидит его слишком сильно. По крайней мере она вернется теперь в Нью-Йорк, к тому, что произошло между ней и Леоном, уже зная, что он чувствует, и сможет все обдумать. Он оставил ей такую возможность. Но какой ценой? Он лежал, уставясь в сводчатый потолок, расписанный цветами и виноградными листьями. Он знал, что будет платить за свою ошибку бесчисленными бессонными ночами, такими же муками, как сегодня, будет мечтать о ней, желать ее еще больше, чем желал раньше. Потому что сегодня он ее коснулся.

Портьеры раздвинулись.

На ней не было ничего, кроме браслета из золота и серебра, который он ей подарил. На ее руке он казался очень тяжелым. Она подошла к окну и раздвинула шторы. В городском небе вставала прохладная серая заря нового дня. Ее тело казалось бледным силуэтом на фоне серого неба.

— Холодно, — сказала Тара ровным голосом. — И светло. И уже утро.

Она подошла к кровати, сдернула с него одеяло. Ее глаза оглядели его тело с той же нежностью, с какой его руки касались ее несколько часов назад. Он лежал не шевелясь. Когда он встретился с ней взглядом, она улыбнулась.

— Kokonas,ты прекрасен, — просто сказала она.

Он колебался одно мгновение, потом закрыл глаза и протянул руку.

— Нет, иди сюда, — прошептала она. Встала на колени, взяла его руку и потянула к себе, на пол, на молитвенный коврик, который лежал на других восточных коврах, окружавших их, подобно клумбе полевых цветов. — Говорят, это священный ковер. Я знаю лишь один способ сделать его святым.

— Тара.

Он целовал каждую частичку ее тела, о котором так давно мечтал и которого касался всего несколько часов назад, прижимался губами к каждому потайному местечку, будто на каждом дюйме ее тела хотел оставить нестираемый отпечаток своих горячих губ.

— Димитрий! — воскликнула Тара. И этому настойчивому требованию он подчинился.

Тара чувствовала, как трепещет его тело, передавая ей свое желание, свою любовь, пока не потеряла ощущение собственного «я» и с жадной страстностью стала частицей его существа.

Утро все надвигалось, становилось светлее, небо раскрашивалось в разные цвета, отбрасывая сверкающие лучи на их крошечную вселенную, как будто благословляя их.

Балтимор! А она предполагала быть в Нью-Йорке!

Ветер дул Таре прямо в лицо, пока корабль отходил от пирса во внутренней гавани Балтимора. Не переставая лил дождь, проникая сквозь плащ, леденя все тело. Мысль о погружении в такую погоду да еще ночью, даже в костюме и с подводными прожекторами, вгоняла в дрожь. Тара боролась с желанием сказать, что это чересчур. Если бы о таком одолжении ее попросил не дядя Базилиус, а кто-нибудь еще, она бы решительно отказалась, тем более после столь утомительного перелета из Афин в Нью-Йорк. Кроме того, завтра ее ожидала поезда в Палм-Бич. Если даже забыть об усталости, это погружение не оставляло ей двенадцати часов, необходимых для того, чтобы можно было снова лететь. Да и само задание ей совершенно не нравилось. Дядя Базилиус знал о ее работе и предстоящей поездке, так что, очевидно, дело было невероятно важным. Он настаивал, говорил, что ему необходимо ее мнение как аквалангиста и как археолога и что клиент настолько торопится, что ждать ее возвращения из Флориды никак не возможно. Спускаться под воду необходимо сегодня. Теперь дядя Базилиус стоял рядом с ней на палубе одного из своих грузовых пароходов, вглядываясь в горизонт через плотную пелену дождя. Он казался обеспокоенным.

— Это не очень далеко! — крикнул он, стараясь перекричать шум волн, разбивающихся о нос корабля. — Надеюсь, позиция определена правильно. Это все, что мне нужно знать. Мне говорили, глубина не так важна, как расположение. Жаль, что так не повезло с погодой.

Тара кивнула и закрыла глаза, и не только от усталости — она прислушивалась к внутренней тишине, которая стала для нее новым и драгоценным источником силы. Тяжесть браслета Димитрия, которую она ощущала, как объятие, под рукавом своей куртки, приятно контрастировала с той невесомостью, которую она чувствовала внутри. Впервые в жизни она ощущала свою цельность и полный покой, потому что центр ее жизни совпал с центром его жизни. «Димитрий». Димитрий.Его руки. Его губы. С ним она могла позволить себе не сдерживаться. Все, что она когда-то испытывала в любви, с ним было во стократ сильнее. Более того, ее обуревали не испытанные ранее чувства, не изведанная дотоле нежная любовь и чувственная страсть.

Не желая пока отпускать Тару от себя, Димитриос внезапно настоял на поездке из Стамбула в Памуккале, чтобы побывать в одном из его «святых» мест. Как она выяснила, он «собирал» места и сооружения, которые были для него святыми.

— Что ты имеешь в виду, называя их «святыми»? — недоверчиво спросила Тара. — Ты же не религиозен. — Они ехали во взятой напрокат машине из аэропорта в Древней Смирне к этому отдаленному месту, о котором она никогда не слышала. О Димитриосе она знала все. Что касается Димитрия, то ей предстояло узнать еще очень много.