И снова увидел, как качнулась голова Тары вниз и вверх.

— Ты же археолог, так вот я читал где-то, что твои коллеги нашли в Мексике окаменевший попкорн, они думают, он из каменного века. Ты об этом слышала?

Тара отрицательно качнула головой.

Костас протянул ей миску с попкорном.

— В моем попкорне ты не найдешь «старых дев». Эти электрические машинки оставляют нелопнувшие зерна на дне сковороды. — Он сел в свое кресло и снова принялся вырезать. — Где ты была, Тара?

— Гуляла.

— Где?

— Повсюду.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Еще одно качание головой.

— Ты ела?

Никакой реакции.

Нож Костаса срезал тонкую деревянную стружку. К попкорну никто не прикоснулся.

— Тара? Где ты? Девочка моя?

И она оказалась там, где и была с самого первого момента своей жизни, — у него на коленях, уткнувшись головой ему в грудь и поливая слезами его рубашку. Ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.

Костас долго держал свое любимое дитя в объятиях — пока она не успокоилась, надеясь всем сердцем, что ему никогда больше не придется держать ее вот так, в горести и печали — пусть они минуют его дитя.

— Я заблудилась, папа. Я заблудилась, — услышал он ее шепот.

— Знаешь, я вовсе не рвусь колотить по тебе что есть мочи, но ты должна стать кожей вон того парня, так что хочешь не хочешь, а придется.

Леон поднял молоток, потешаясь над своей неохотой колотить по прекрасному листу меди. Он застыл, подняв молоток, изучая лежащий перед ним материал. Медь. Она пульсирует цветом и светом. Но она подает и более мягкие сигналы: можно добиться чувственных поверхностей, изящных изгибов, тонких рисунков. Ему так не хотелось выколачивать эту красоту к чертям собачьим. В эти дни он чувствовал себя слишком счастливым, чтобы выколачивать что-либо к чертям собачьим.

Леон всегда чувствовал себя ожившим после физических усилий, которых требовало его искусство, как будто какая-то движущая сила, заложенная в нем и использованная до конца, приносила ему облегчение. Но за последние несколько недель он опустошил свой внутренний резервуар энергии. Леон не знал, да и не хотел знать: то, что он потерял, был его гнев. Он только понимал, что в последнее время не может собраться с силами для тех физических усилий, которые требуются для выполнения заказа, и что каждую ночь он внутренне сопротивляется этим усилиям. Металл и железо — не глина, они требуют специальных инструментов и агрессивности: молотков, огня и мускульной силы, чтобы придать им форму. Некоторые из его современников просто собирают свои творения, но Леон придавал форму, резал, сваривал и травил металл кислотой; он сражался со своими материалами, менял их форму против их воли. И всегда побеждал. Когда он заканчивал работу, они оказывались абсолютно преображенными, потому что полностью поддавались его воле. Уже больше десяти лет он наслаждался этой битвой. Самые престижные учреждения в стране и самые выдающиеся люди платили миллионы за результаты этих битв с неодушевленным материалом. Решив, что стоит выпить пива, Леон пошел к холодильнику, так и не нанеся первого удара.

С медью он работал впервые, и, совершенно непонятно почему, ему захотелось сделать эту скульптуру одному. Он позвонил своим постоянным помощникам и объявил, что с сегодняшнего дня предоставляет им оплаченный отпуск на две недели — рождественская премия, так он сказал. На самом же деле ему хотелось разобраться с этим очаровательным металлом один на один. Для всей своей предыдущей работы он использовал металлы попроще, так что тяжелые удары и визг резки, сопутствующие процессу трансформации, а также звуки тяжелого рока вполне соответствовали оглушительной битве, происходящей в его мастерской. Но даже если он работал с нержавеющей сталью, он и его рабочие выбивали из нее жизнь и покрывали поверхность ржавчиной. Его искусство не могло быть декоративным.

Но вчера, когда он отправился подыскивать материал для работы, заказанной корпоративным клиентом в Калифорнии, этот лист меди привлек его внимание. Не зная почему, он решил придать листу извилистую форму, а не резко угловатую, что было ему свойственно. Кроме того, он решил усилить его естественный цвет и свечение, превратив их в сияние. Он только знал, что ему захотелось заставить эти листы металла дышать и что добиться этого он хотел в одиночестве. Еще он знал, что, когда вещь будет закончена, он обработает ее так, что она не будет ржаветь. Она будет сиять вечно. Установленная около корпоративного горного озера, расположенного высоко над Тихим океаном, она будет напоминать планету, спустившуюся с небес, этакая космическая игрушка из далекой, сверкающей галактики — подарок бедной Земле.

Леон поставил пиво и снова поднял молоток. Первый удар должен быть нанесен сегодня. Так что незачем тянуть…

— Привет, Леон.

— Тара! — Радостно изумленный, он так и остался стоять с поднятым молотком. Положив молоток и сняв рукавицы, он быстро направился к двери, где она так внезапно появилась, и сгреб ее в объятия. — Что ты здесь делаешь? Ведь уже… — Он взглянул на часы на стене, — два часа ночи. Разве ты не должна быть в постели? — Его глаза потеплели. Он ввел ее в огромное складское помещение, которое служило ему мастерской. — Или ты пришла сюда, чтобы затащить меняв постель? Как ты сюда попала?

— Папа привез меня на такси.

Леон шагнул к двери.

— Так надо пригласить его войти!

— Он уже уехал. Когда мы увидели в окнах свет, мы поняли, что ты здесь. Вот я и попросила его уехать.

Наконец он заметил ее неподвижное лицо и распухшие глаза и снова обнял ее.

— Что случилось? Скажи мне! Дорогая! В чем дело?

Тара смотрела на него так, будто видела впервые.

— Ты понимаешь, что я явилась в твою студию без приглашения?