— Не совсем идеальное завершение идеального вечера, — печально заметил Димитриос, отводя мокрые волосы с ее лица.

— Все замечательно, — возразила Тара. — Крещение в день моего тридцатитрехлетия: сначала шампанским, потом дождем. Не хватает только огня.

«Огонь — в моей любви к тебе, — мысленно ответил он. — Разве этот огонь не грел тебя весь вечер?»

— Подожди! Я тебя провожу. — Димитриос выскочил из машины, когда такси остановилось. Тара бежала впереди него под проливным дождем.

Наконец они оба, запыхавшиеся и смеющиеся, оказались в прихожей дома Костаса. С них ручьями стекала вода.

— Ты завтра идешь к Дорине? — спросила Тара, стараясь отдышаться.

— Если ты пойдешь. Заехать за тобой?

— Нет, я приеду с Ники. Увидимся в студии. — Она погладила его по левой щеке и поцеловала в правую. — Спасибо тебе, Димитриос, за самый прекрасный мой день рождения.

Он пальцем приподнял ее подбородок и ласково, но твердо поцеловал в губы.

— Спасибо тебе за то, что ты родилась, — сказал он. — Увидимся завтра. — И закрыл за собой дверь.

Тара подняла руку к губам. Ощутив внезапное головокружение и слабость в ногах, она прислонилась к стене, чтобы не упасть. «Наверняка выпила слишком много шампанского, — подумала она. — И он тоже».

Димитриос сидел в такси, наслаждаясь ароматом ее духов и теплотой ее губ, которую он еще продолжал ощущать. Ему безумно хотелось снова заключить ее в объятия. Он знал, сегодня вечером он выступил не лучшим образом. Сначала сплошной романтизм, потом вдруг разговор о делах. И не следовало позволять ей так много пить, она к этому не привыкла. Но, по крайней мере, это было началом. Он смотрел сквозь дождь, застилающий огни города. В одном из этих зданий живет Леон Скиллмен.

— Ты ее не получишь, — сказал он вслух ровным, низким голосом. — Я не позволю тебе завладеть ею.

Ники постучал по трубе, требуя тепла, и принялся тряпкой подтирать принесенную с улицы грязь. Тара в это время ставила чайник на электроплитку.

— Наверное, нам лучше снять обувь, а то принесли с улицы много грязи. Дорина краску на полу обожает, грязь не выносит.

«И еще она ненавидит работы Леона Скиллмена», — возбужденно подумал он. Ники понимал, что эти два человека не смогут долго находиться в одной комнате. Леон, любимец мира современного искусства, и Дорина, одна из небольшой группы художников Америки, которая несет традиции Ренессанса в технике изобразительного искусства и передает их своим ученикам. Учитель учителя Дорины занимался вместе с Джеромом, который учился с Деларошем, а тот, в свою очередь, — с Давидом, от него шла прямая линия через Рафаэля к Леонардо и Микеланджело. От художника к ученику, снова и снова, пока очередь не дошла и до него, Ники.

Ники еще раз постучал по трубе и принялся разбирать сумку с хлебом, фруктами и сырами. «Леон богат, — подумал Ники. — Он пользуется успехом, он не следует ни за кем, подчиняется только своим собственным импульсам. Каким же взрывоопасным будет сегодняшнее утро!»

— Что конкретно ты ждешь от этого сборища, Ники? — Тара разглядывала рисунки обнаженных натур, сделанные Дориной. Мужчины отчасти напоминали ей о ее греческом атлете, но выражали что-то большее. Надо будет спросить о них у Димитриоса. На стене появились два рисунка обнаженных женщин, их не было, когда она приезжала сюда в первый раз.

— Ясно, что Дорина пригласила всех ради тебя, — продолжала Тара. — У меня создалось впечатление во время Дня благодарения, что, если бы не забота о твоих интересах, она по какой-то причине вообще предпочла бы не разговаривать с Леоном.

— Ну ты ведь до сих пор не видела работ Леона, и это ставит тебя в невыгодное положение. Дело в том, что они… как бы это сказать, полностью двадцатый век. И кто может догадаться, что будет в двадцать первом? А Дорина продолжает, не повторяет, а развивает, традиции прошлых веков, она постарается донести это и до тебя. Так что они абсолютно на разной волне.

Тара с отсутствующим видом взглянула в окно. Какой странный вечер она провела с Димитриосом. Прекрасный, но странный. Не следовало ей так много пить. Здесь, в Нью-Йорке, он показался ей совсем другим, не таким, как дома, в Афинах. Прошлой ночью дождь снова перешел в легкий снег, который теперь покрывал легким, хрупким покрывалом обочины дорог.

— Что ты конкретно имеешь в виду под двадцатым веком, Ники? В твоих устах это звучит скорее как клеймо, а не временной отрезок.

— Ну во многих отношениях, я думаю, так оно и есть. И вообще, — он задумался, — может быть, все к лучшему. После сегодняшнего дня ты будешь лучше подготовлена к пониманию работ Леона, когда тебе наконец доведется их увидеть. Его искусство нуждается в определенной акклиматизации, чтобы его оценить. Дело в том, — небрежно заметил он, — что по характеру своей работы ты слишком погружена в прошлое.

Тара промолчала, думая о том, что она увидит работы Леона быстрее, чем кто-либо, включая его самого. Она улыбнулась брату и обняла его за плечи.

— Ты полагаешь, если я слишком быстро выйду на яркий свет двадцать первого века, то могу испортить глаза?

Леон небрежно шлепал по растаявшему снегу, не обращая внимания на тонкие ледяные кружева, покрывшие деревья, окружающие белизну парковой лужайки, подобно тонким кружевам на белом носовом платке. Все его мысли были заняты собственными переживаниями. Он сам виноват, что вынужден теперь идти на эту встречу. Зачем он накануне стал спорить с Дориной? Как будто какая-то часть его, которую он до того крепко держал в узде, вырвалась и заставила его противоречить ей, Таре и матери — всем троим одновременно.