Шрифт:
– И назад, мой друг, домой? – пропел Шуберт.
– Назад?
– Чтобы вернуть родине свои мозги, как теперь говорят. Хотел бы я тоже вернуть родине свои мозги.
– Не уверен, что она в них нуждается.
Ирене ждала поддержки, однако все внимание было обращено на Тони, и даже Вентура, который сидел от него дальше всех, откинувшись на спинку стула, следил за разговором.
– А зачем возвращаться? Я в Барселоне всего несколько часов, но она показалась мне мертвой. Мадрид, наверно, поживее.
– Ты, видно, слишком начитался газет – «Пайс» и «Нью-Йорк таймс». На деле Барселона, как прежде, верна старому доброму escudella i earn d'olla, [27] чем и прославилась на весь мир, а Мадрид переживает расцвет постмодернистской кухни.
– Нью-Йорк – столица мира.
Жоан произнес это таким тоном, чтобы всем было ясно: он целиком и полностью на стороне Тони.
– Там жизнь – это жизнь! А какие магазины! Ты видел магазин-каскад?
– Трэмп тауэр? Конечно. Каждый день появляется что-нибудь новенькое. Не знаю, как объяснить. Например, как-то я выбрался из Вилледжа, я раздобыл себе квартирку в Вилледже, ну вот, вышел я прогуляться по торговым улицам «Сохо». Иду и вдруг вижу: в нескольких магазинах – выставка мебели art d'eco, старинной и новой, изготовленной в этом стиле. Дело огромного культурного значения. Просто так, на обычной улице, ничего собой не представляющей, – и такая выставка. У нас подобную выставку устроил бы Женералитат, или аюнтамьенто, или, на худой конец, какое-нибудь министерство… Европа умирает от засилья государства и государственных институтов.
27
Жаркому (каталонск.).
Смех Вентуры Тони воспринял как вызов.
– Ты не согласен?
– Не смею с тобой спорить, ты ведь прибыл из столицы Империи. А кто я такой, мне из моей глухой провинции видны лишь бледные тени реальной действительности.
– Просто я понял, какую великую созидательную энергию, а следовательно, энергию человеческую и тем самым человечную, порождает общество, построенное на конкуренции.
– А также – страх и агрессию.
– Но это качественно другие страх и агрессия, совсем не те, что терзают Европу. У американцев страх и агрессивность завоевателей мира, мы же в Европе похожи на непочтительных слуг, нарядившихся в барскую одежду.
– Прекрасная метафора.
Так заключил Жоан. А Мерсе гнула свое:
– Какие магазины! Во время последней нашей поездки мы зашли к Тиффани, и моему дурачку пришло к голову спросить, сколько стоят часики, так себе, ничего особенного, миленькие, конечно, ну самое большее, самое большее, я бы дала двести тысяч песет. Ну так вот. Сказать, сколько они стоили?
– Миллион долларов.
– Перестань, Шуберт. Как могут часики стоить миллион долларов?
– Ты об этих, что на тебе, в медальоне?
– О! Делапьер заметил! Ну да. Этот безумец все-таки их купил. Мне в подарок, единственный раз в жизни он сделал мне подарок, вы же знаете, как мы тогда поженились. Диван с креслами достались мне от тетки, а холодильник купили на статью, которую Жоан написал для «Сервисно де эстудиос де Уркихо»…
– Сколько?
Это был приказ, и прозвучал он из плотно сжатых уст Вентуры.
– Скажи нам наконец, сколько. Иначе зачем заводить этот разговор.
Жоан не успел остановить ее. Мерсе охрипшим голосом произнесла:
– Семьсот тысяч песет.
Шуберт осенил себя крестным знамением, а остальные вперились в часики с таким укором, словно они были повинны в том, что так дорого стоили. Мерсе овладела положением и позволила всем разглядеть как следует и потрогать часики.
– На оборотной стороне написано: Тиффани.
– А на завтрак у вас – кофе с бриллиантами.
Луиса попыталась удержать его:
– Не будь педантом и не читай морали.
– Я хотел поднять разговор в цене.
На этот раз Луиса окончательно повернулась к Вентуре спиной и осталась наедине с Тони Фисасом. Как будто никого не было вокруг, в воображении Вентуры вереницей промчались обрывки былого: встречи украдкой, ложь, обещания, заверения, что было на самом деле, а что на словах, что сбылось, а что чудилось, как знать, но призрак Тони Фисаса всегда опасно нависал над их убогими буднями, и особенно над тяжкими буднями Луисы – женщины, сиделки, труженицы.
– Ты захватила его целиком. Оставь немножко и для других.
Луису передернуло от негодования, она вспыхнула, но Фисас, успокаивая, положил ей руку на плечо, а Шуберт призвал:
– Послушайте.
– Что там слушать?
Все-таки они стали слушать, и не напрасно, Шуберт оказался прав. В ожидании следующего выступления пианист играл: долгие незавершенные аккорды, точно отдельные мазки, нащупывающие гармонию.
– Что он играет?
Тони Фисас знал:
– Это из «Музыки молчания» Момпоу.
– Вот что значит иметь слух.