В общем, они очень мило провели время, но остаток совещания пропустили мимо ушей.

— Потом мы с Эмили немного отвлеклись.

— Неужели целовались, сидя в заднем ряду? — шутливо возмутился Саргасс, и Веттели подумал, что на самом деле доктор — очень приятный в общении человек, совсем не такой суровый, как кажется на первый взгляд.

— К моему большому сожалению, до этого не дошло. Зато мы читали стихи Огастеса Гаффина, — ответил он в тон.

— А-а! Вон оно что! — неожиданно обрадовался Саргасс. — Теперь мне понятно, почему вы то и дело хихикали. А я всё гадал: чего такого весёлого вы нашли в обсуждении педагогических вопросов?

— Разве мы хихикали? — очень удивился Веттели. — Мы так старались сдерживаться!

— Может быть, вы и старались, но получалось у вас плоховато. Мисс Топселл три раза смотрела на вас строго.

— Правда? А мы не заметили, ах как неловко! — Веттели совсем смутился, он и в самом деле почувствовал себя проштрафившимся учеником. Бедная, бедная мисс Топселл, наверное, она должна его ненавидеть! — Но что же с гимнастикой? — он, наконец, вспомнил, с чего начался разговор об их дурном поведении.

Доктор пренебрежительно махнул рукой.

— А! Это до нас дошли модные континентальные веяния! Якобы, физические упражнения на свежем воздухе в утренние часы способствуют укреплению организма подрастающего поколения. Лично я, как врач, убеждён: подрастающему поколению было бы куда полезнее посвятить лишние полчаса сну, а не ритмичному дрыганью конечностями на морозе… — «Золотой человек! Цены ему нет!» — умилился Веттели, — …но ваш, с позволения сказать, однополчанин Токслей успел заразить этой идеей большую часть коллег и господина директора в том числе… — «Вот! Из лейтенанта получился настоящий учитель — следит за континентальными веяниями, развивает педагогические идеи! А я, грешный, никуда не гожусь. Одна мне дорога — в гидравлики…» — Так что с понедельника у нас новое развлечение, хорошо хоть девочек пожалели. А Токслей, к слову, даже не удосужился присутствовать на «премьере» своего детища — бросил его на классных наставников, а сам укатил решать какие-то дела с наследством.

— У него дядюшка умер, — пояснил Веттели со знанием дела, и вдруг почувствовал, что тоже умрёт, если немедленно чего-нибудь не съест, — а я что-то проголодался.

— Ещё бы вы не проголодались, за двое-то суток, — усмехнулся Саргасс. — Сейчас я вам чего-нибудь раздобуду, а вы лежите смирно. Если у вас возникнут ещё какие-то потребности, не трудитесь вставать. Средство для их удовлетворения вы найдёте под кроватью, — вот как он деликатно выразился!

Доктор ушёл, а Веттели поспешил свесить одеяло до пола таким образом, чтобы казалось, будто оно само невзначай сползло. Вдруг войдёт кто-то посторонний? Не хотелось, чтобы он увидел лишнее.

Как в воду глядел! Стоило Веттели остаться одному, как с потолка ему на живот рухнула одна знакомая фея. Не то чтобы она считалась посторонней, но кое-что не следовало видеть и ей.

— О! — воскликнула она, поднимаясь с четверенек и отряхиваясь по-собачьи, кажется, приземление вышло не совсем удачным. — Ты перестал быть чудовищем? А что, тебе к лицу! Не сочти меня ксенофобом, но у всякого добропорядочного существа должна быть одна благонадёжная натура, а не десяток сомнительных.

— Десяток? — не на шутку перепугался Веттели. — Во мне ещё что-то лишнее осталось?

Наверное, он слишком громко завопил, потому что фея от неожиданности подскочила на несколько футов и снова упала на четвереньки. Зная характер собеседницы, он ждал, что его строго отчитают, но Гвиневра заговорила вполне миролюбиво.

— Ах, да не паникуй ты так, милый, тебе вредно волноваться. Ничего постороннего в тебе нет, только одна-единственная личность, данная от рождения.

— Слава добрым богам! — Веттели в изнеможении откинулся на подушку, неожиданный всплеск эмоций его порядком утомил. Зато какое же это удовольствие — чувствовать себя простым, нормальным человеком…

— Что?! «Простым нормальным человеком»? После того, как провёл за гранью жизни дольше трёх минут? Не смеши меня, пожалуйста! Один мой знакомый паренёк из Кармартена в ранней юности пробыл там от силы минуты две, после чего вошёл в историю под именем Мерлин… Ну-ну, не расстраивайся, я знаю, что магическая карьера тебя не прельщает, ты выбрал стезю гидравлика. Что ж, твоё право, всяк сходит с ума по-своему. Одного не понимаю: откуда в таком утончённом и интеллектуальном юноше, как ты, могла взяться эта нездоровая страсть к насосам, компрессорам и прессам? Должно быть, сказывается пагубное влияние проклятий, другого объяснения я не нахожу.

Веттели недоумённо моргнул, стараясь понять хоть что-то из её бурного монолога.

— Подожди, пожалуйста! Какая страсть? Какие насосы? Причём они тут вообще?

— Как — «при чём насосы»? — Гвиневра старательно изобразила возмущение. — А чем, по-твоему, занимаются гидравлики? Выращиванием оранжерейных роз?

— Ты знаешь, даже не задумывался над этим вопросом, — ответил Веттели честно. — Я слишком от него далёк.

— А-а! Так ты подумай, подумай на досуге, чему собираешься посвятить свою жизнь! Насосам, компрессорам, прессам и этим… как его? Демпферам, вот! — последнее слово в её устах звучало как ругательство. — Одна ему, видите ли, дорога — в гидравлики! Ничего лучше придумать не мог!