Тут капитан Веттели, по-хорошему, должен был заорать, чтобы озверевший капрал прекратил творить безобразие, но голос куда-то пропал, и вместо командного окрика получился какой-то полузадушенный писк, которого вообще никто не услышал.

Зато появился лейтенант Касперс — молодец! Вовремя!

— Да что же ты творишь, скотина? — налетел, ребёнка отнял — тот кулём повалился на песок, закрыв голову руками в ожидании новых побоев. Потом обернулся к капралу, но заметил Веттели.

— Берти, ты совсем идиот? Зачем ты вылез… то есть, сэр, вы больны, напрасно вы встали, — это он вспомнил о младшем по званию, что не гоже подавать ему дурной пример столь вопиющим пренебрежением субординацией. Тоже, конечно, «вовремя».

— А! — махнул рукой Веттели, игнорируя и «идиота» и «сэра». — Вы и мёртвого поднимете. Что тут происходит, объяснит кто-нибудь?

— Ну? — Касперс сверкнул на капрала белыми, бешеными глазами. — Объясни господину капитану, за что ты измывался над ребёнком, ублюдок?

Барлоу в ответ нагло сплюнул сквозь зубы.

— А вы попридержите коней, господин лейтенант. Над ребёнком я измывался? Над этим, да? А вы подите, посмотрите. В крайнем шатре, где малярийные лежат. И в кухонном посмотрите тоже. Трупы там, господин лейтенант, десять штук, один к одному. Я этого поймал, когда он им, бесчувственным, глотки резал. И повара он сонным прикончил. Всё, нет у нас в роте повара, господа офицеры. Жрать-то что будем, а?

— Лейтенант, проверь, — тихо велел Веттели.

Касперс убежал, вернулся зелёный.

Лагерь загудел растревоженным ульем.

Вот оно, значит, как. Засланный оказался сирота. Бывает. А повара жалко. Ох, как жалко повара! Ленивый был, скотина, вороватый, выпивоха, но какие каши варил! И сироту прикормил, а тот его ножом по горлу…

Сирота корчился в песке.

— Расстрелять, — коротко велел Веттели.

Подошёл Касперс, обнял за плечи.

— Капитан, идём уже отсюда, ты же едва стоишь. Зачем вообще вставал, сами бы разобрались.

— Идем, — хорошо, что подошёл, поддержал — сил совсем не осталось, пришлось бы, пожалуй, уползать в палатку на четвереньках.

За спиной раздался выстрел.

Офицеры не обернулись.

— Хорошо, господин директор, — неприятно ухмыльнулся сыщик. — Не желаете слушать мои суждения — дело ваше. Но распускать воспитанников я вам запрещаю, у меня есть нужные полномочия.

— Послушайте! — потерял терпение бедный профессор. — Если вы так настаиваете, пусть старшеклассники останутся в школе. Но младших-то воспитанников мы можем отпустить? Неужели вы и их подозреваете в убийстве? Это же просто глупо! Бедный Мидоуз был рослым парнем, первокурсник просто не дотянулся бы до его глаза!

— Шило можно и метнуть, — угрюмо возразил Поттинджер.

— О-о-о! Добрые боги! — простонал профессор. — Девятилетний ребёнок неизвестно где добывает сапожное шило — мы в школе ничего подобного не держим — без всякой на то причины бросает в старшеклассника и с профессиональной меткостью попадает точно в глаз! Вы сами-то поверите в такую историю?

— Моё дело не верить, а проверять. Все ученики останутся в школе.

— А девочки?

— И девочки тоже.

Среди собравшихся начался возмущённый гул, и директор не стал призывать к порядку.

— Возмутительно!

— Бесчеловечно!

— …большой риск…

— …сущий абсурд!

— Жалобу в полицейское управление…

— … надо добиваться своего…

— Подождите, господа!

Это был голос Токслея.

— Послушайте! Всё это, конечно, ужасно. Но боюсь, господин полицейский прав.

— Что? Прав? Вы о чём, Фердинанд? — в возмущённом голосе Инджерсолла явственно слышалось: «Уж о вас-то я был лучшего мнения». Но Токслей выдержал гневный взгляд начальства, ответил очень спокойно.

— Я вот о чём. Разумеется, первокурсник, тем более, девочка, не мог совершить эти убийства. Не мог, если оставался самим собой. А если он был одержим? Мисс Брэннстоун, чисто теоретически, способен ребёнок, будучи одержимым, сотворить что-то подобное?

Ведьма тяжело поднялась с места, ответила мрачно, ни на кого не глядя.