Шрифт:
— Нтъ, перезжаю на свою квартиру, — отвтилъ онъ.
— А какой же адресъ?
— Я потомъ зайду и скажу.
И онъ похалъ въ ту же гостинницу, гд устроилась Наталья Валентиновна. Здсь онъ занялъ номерокъ въ другомъ этаж и ршилъ завтра-же подыскать комнату.
Разспросы со стороны няньки — почтенной разсудительной старухи — Наталья Валентиновна отстранила. Еще когда они садились въ экипажъ, она тихонько сказала ей.
— Пожалуйста, няня, ничему не удивляйтесь и не распрaшивайте. Я потомъ все объясню вамъ; такъ надо.
И няня подчинилась, конечно, сообразивъ, что между Натальей Валентиновной и Балтовымъ произошелъ разрывъ.
Но Васю трудно было удовлетворить неопредленными отвтами, а опредленнаго Наталья Валентиновна пока дать не могла и мальчикъ все время приставалъ къ ней. Наконецъ, она ему сказала:
— Вася, если ты меня любишь, поврь мн, что такъ надо… Я сама еще не знаю, что будетъ дальше. А теперь не спрашивай меня, потому что отъ этого мн больно.
И Вася смирился и замолкъ. Вообще, настроеніе въ двухъ комнатахъ занятаго ими номера было унылое. Кой-какъ разположились, Наталья Валентивовна сла за письмо. Она написала его сразу, безъ поправокъ. Оно какъ то вылилось у нея.
Вотъ что она написала:
«Левъ Александровичъ, я ухала изъ вашего дома, потому что больше не могу жить въ немъ. Сдлать это наканун нашего предположеннаго внчанія лучше, чмъ на другой день посл него. И — если только можно сегодня употребить это слово — я рада, что ршила сдлать это теперь.
Вотъ письмо, полученное мною отъ Зигзагова. Если бы даже не было ничего другого, то этой исторіи было бы достаточно, чтобы я не сдлалась вашей женой. Но эта исторія была, была, и вы, какъ человкъ независимый и гордый, не должны отрицать того, что было. Получена телеграмма, извщающая о томъ, что Зигзаговъ дйствительно застрлился сегодня въ одиннадцать часовъ утра и такимъ образомъ выполнилъ свое общаніе.
Эта смерть ужасна и она вполн достаточна, чтобы мы съ вами не могли никогда быть счастливы вмст.
Вы не сочтете вмшательствомъ въ ваши личныя дла, если я скажу, что четыре казни, къ которымъ приговорены бывшіе товарищи несчастнаго Максима Павловича, не могли бы способствовать моему спокойному существованію бокъ-о-бокъ съ вами.
Да, теперь я увидла, что и статья Зигзагова была справедлива, и что вообще вы — жестокій и безпощадный человкъ. Вотъ объясненіе моего поступка, другихъ нтъ.
Не знаю, какъ вы къ нему отнесетесь. Можетъ быть. примете равнодушно и спокойно. Тмъ лучше. Но если бы случилось иначе, то на этотъ случай я твердо заявляю какъ, что мое ршеніе не поверхностно и не мимолетно. Оно созрвало уже давно, но я сама не знала объ этомъ. Я только испытывала безотчетное недовольство и безпокойство. Сегодня же я узнала, что оно у меня совершенно созрло и готово.
Я еще не знаю, что сдлаю съ собой. Но по всей вроятности поду на югъ, на старое мсто.
Лично вамъ желаю наибольшаго счастья, а для Россіи, которая теперь въ вашихъ рукахъ, желаю побольше мягкости и человчности. Н. В.»
Письмо это вмст съ письмомъ Зигзагова Наталья Валентиновна отправила съ посыльнымъ Балтову.
XXVII
Левъ Александровичъ пріхалъ домой часовъ въ семь, чрезвычайно пріятно настроенный. На служб у него были какія-то удачи: онъ, подымаясь наверхъ, даже шутилъ съ швейцаромъ, что было для него ужъ совершенно исключительно.
Но когда онъ вошелъ въ квартиру, то сейчасъ же почувствовалъ какую-то неладность.
— Барыня у себя? — спросилъ онъ лакея, разумя, какъ всегда, подъ барыней Наталью Валентиновну.
Лакей отвтилъ:
— Лизавета Александровна въ гостинной-съ.
— А Наталья Валентиновна?
— Ихъ еще нтъ-съ.
— Что значитъ еще?
— Они съ Васей и няней ушли рано и не возвращались.
Онъ вошелъ въ гостиную и нашелъ тамъ Лмзавету Александровну.
У нея было странно многозначительное, но въ то же время необыкновенно замкнутое лицо, которому она хотла придать выраженіе непроницаемости. Но она этого не съумла сдлать, и онъ, глядя на нее, сейчасъ же почувствовалъ, что есть что-то необычное.
— Гд же Наталья Валентиновна? — спросилъ Левъ Александровичъ мимоходомъ.
— Она гулять пошла… — отвтила Лизавета Александровна и выразительно поджала нижнюю губу.
Онъ прошелъ дальше и вошелъ въ кабинетъ, и она слдила за нимъ глазами и осталась въ гостиной и даже подошла къ двери кабинета, какъ только можно было, ближе.
Она, конечно, не знала еще ничего опредленнаго, но чувствовала, что произошло нчто роковое. Первое — слишкомъ продолжительное отсутствіе Натальи Валентиновны. Она даже не завтракала дома, это было въ первый разъ. И гд она могла завтракать — съ Baceй и нянькой? У нея въ Петербург не было никакихъ связей.
Разв у Корещенскаго? Но тотъ теперь въ такомъ положеніи что ему не до завтраковъ.
А главное — посыльный и письмо. Правда, посыльный ничего не объяснилъ. Она, разумется, допрашивала его, но ничего не добилась. Посыльный былъ умный и очевидно получилъ инструкціи.
«Приказано доставить и больше ничего», вотъ былъ его отвтъ.
Она долго разсматривала конвертъ, вертла его и такъ, и этакъ. Почеркъ ей казался знакомымъ, но она почти не знала почерка Натальи Валентиновны и ничего не могла ршить наврно. Но все вмст общало какую-то исторію, которую она предчувствовала.
Вдь, все утро она прислушивалась къ тому, что длалось въ будуар; она вообще всю жизнь къ чему-нибудь прислушивалась. Какіе-то странные разговоры съ Володей. Долгое молчаніе, потомъ восклицанія.
О Волод она не подумала. Онъ часто по цлымъ днямъ не бывалъ дома. Ей даже и въ голову не пришло, что онъ можетъ ухать изъ дома съ чемоданомъ. Подобная мысль просто не могла зародиться въ ея голов. Молодой человкъ живетъ въ дом своего могущественнаго дяди — да кто же откажется отъ такого счастья?