— Разв и вамъ можно?

— Нтъ, я только провожу васъ и подожду тамъ. Алексй Алексевичъ совтуетъ не хать въ своемъ экипаж, а взятъ извощичій. Это предосторожность. Ахъ, знаете, я убдился, что вся дятельность чиновниковъ состоитъ изъ предосторожностей.

Въ третьемъ часу они вышли изъ дома и взяли извощика.

Максимъ Павловичъ былъ предупрежденъ о предстоящемъ посщеніи. Онъ только не зналъ, кто его поститъ. Къ нему являлись очень многіе, вся редакція и даже совершенно незнакомые люди. Но въ боле ранній часъ, скоро посл полудня. Въ три часа обыкновенно даже не было пріема. Поэтому онъ интересовался этимъ визитомъ.

Когда дверь въ его комнату растворилась и вошла дама, съ лицомъ, прикрытымъ густой, черной вуалью, онъ вскочилъ съ кровати, на которой сидлъ и установился на нее глазами.

Онъ слабо различалъ черты ея лица, но по тонкой стройной фигур почти уже догадался, что это Наталья Валентиновна.

Она ни одной секунды, не оставила его въ заблужденіи, и сейчасъ же подняла вуаль.

— Вы? Боже мой! Не ждалъ… Говорилъ Зигзаговъ, цлуя у ея руки. — Вотъ стулъ — единственный; садитесь, дорогая, милая, добрая… Какъ же это могло случиться?

— Погодите, дайте собраться съ духомъ, — сказала Наталья Валентиновна, осматривая комнату, — здсь не такъ плохо, какъ…

— Какъ я заслуживаю? Не правда ли?

— Почти правда, Максимъ Павловичъ. Да, да, почти правда…

Это была маленькая комната съ небольшимъ окномъ, выходившимъ во дворъ и дававшимъ достаточно свта. У стны стояла узенькая кровать, на ней былъ тюфякъ, прикрытый бльемъ и одяломъ, и подушка. Былъ столъ, простой ясеневый, и стулъ.

Комната вовсе не имла тюремнаго вида, а скоре дешеваго номера въ плохонькой гостинниц.

— Какъ, — воскликнулъ Зигзаговъ, взглянувъ на затворенную дверь. — Даже жандарма нтъ? Это первый случай. Обыкновенно я изливаю свои чувства къ друзьямъ въ присутствіи жандарма, который, впрочемъ, благосклоненъ и, когда мы начинаемъ говорить о политик, онъ закрываетъ уши. Вотъ что значитъ — могущественная покровительница. Но радъ я вамъ ужасно. Ну, браните, браните, я готовъ слушать отъ васъ самыя жестокія слова.

— Буду бранитъ, — сказала Наталья Валентиновна, — зачмъ вы предпочли поступить безумно? Если это было нужно по вашимъ соображеніямъ, вы могли поручить кому-нибудь изъ вашихъ друзей.

— Ну, нтъ. Эту честь и это удовольствіе я не уступилъ бы никому.

— А теперь вамъ плохо.

— Все равно, милая Наталья Валентиновна, когда нибудь было бы плохо, раньше или позже. Теперь по крайней мр по хорошему поводу. А что, вамъ извстна моя судьба?

— Нтъ, этого я никакъ не могла еще узнать.

— А мн извстна. Хотите, я вамъ разскажу? Меня пошлютъ на югъ, въ нашъ родной городъ, но не долго я тамъ буду свободно посщать т уголки, въ которыхъ мы съ нами часто сиживали — на бульвар, за городомъ на берегу моря, или у милыхъ нмцевъ — помните? Очень скоро ко мн придутъ и возьмутъ меня и посадятъ. А затмъ — 5-го января я явлюсь на скамью подсудимыхъ по извстному вамъ процессу.

— Какъ? Вы думаете, что васъ опять привлекутъ?

— Да какъ же иначе? Я былъ освобожденъ незаконно, благодаря лишь благосклонности господина министра. Теперь я лишилъ себя этой благосклонности и, само собою разумется, меня должны взять.

— Этого не будетъ, Максимъ Павловичъ. Я вамъ ручаюсь. Этого не будетъ.

— То-есть вы хотите настоятъ на этомъ передъ его высокопревосходительствомъ? А я васъ умоляю не настаивать. Простите мн, вы такъ добры ко мн, что этого я не долженъ бы говорить вамъ, но не могу не сказать: отъ Льва Александровича я больше никакой услуги не приму.

— Какъ вы можете не принятъ, если онъ самъ сдлаетъ ее?

— Не приму. Буду кричать, протестовать… Это была слабость съ моей стороны, что я согласился тогда выйти изъ тюрьмы. Я долженъ былъ испитъ чашу до дна, какъ испиваютъ ее другіе. Я, положимъ, радъ, потому что это дало мн возможность написать мою статью; впрочемъ, я не долженъ такъ говорить съ вами.

— Нтъ, нтъ, говорите все… Все это вдь относится не къ Льву Александровичу, а къ министру, а вы знаете, я съ министромъ почти незнакома.

— Блаженъ, кто можетъ отдлять человка отъ его дятельности… Но не будемъ спорить. Я просто буду восхищаться вашей добротой.

— Я должна передать вамъ слова Льва Александровича: что посл новаго года онъ сдлаетъ для васъ много хорошаго.

— Ради Бога, ради Бога… Пустъ онъ не длаетъ для меня ничего хорошаго! Я объ этомъ прошу. Нтъ, нтъ. Ни въ какомъ случа. Наибольшее добро, какое онъ можетъ для меня сдлать — это не длать для меня никакого добра.

— Но почему? Почему?

— Потому что это меня обременяетъ. Я не въ состояніи отвтить на это благодарностью, я не могу оправдать его добро. Я окажусь еще разъ неблагодарнымъ и это будетъ уже слишкомъ.