— Но неужели, Алексй Алексевичъ, вы жалете о томъ, что не участвовали въ дурномъ дл? — спросилъ Максимъ Павловичъ.

— Когда человкъ купается въ мор дурныхъ дль, то лишняя кружка воды… Но, однако, позвольте, Максимъ Павловичъ, сперва установитъ основную тему разговора. О чемъ мы собственно?

— Именно объ этомъ, Алексй Алексевичъ. Вы видите передъ собой человка возмущеннаго. Но не смысломъ закона, — къ этому мы привыкли и ничего другого не ждали, — а скверной игрой…

— То-есть?

— Скверной игрой въ прятки.

— Ну, еще чуточку пояснй…

— Да чего еще ясне? Причемъ тутъ реакція? Реакція, это — спина, за которую прячутся… Разв не такъ?

— Совершенно такъ.

— Ну, вотъ. Это только и надо мн отъ васъ слышать. Я то ни одной минуты не заблуждался, но думаете ли вы, что общество должно заблуждаться?

— Оно будетъ заблуждаться. Это его спеціальность. Да и гд вы найдете такихъ смльчаковъ, которые вышли бы на площадь и показали пальцемъ куда слдуетъ.

— Смльчаки найдутся. Но если они окажутся голословными, то это хуже, чмъ молчаніе…

— А мы все-таки разговариваемъ съ вами, какъ авгуры. Давайте ка будемъ попрямй. Вдь вы, дорогой мой, Максимъ Павловичъ, чего-то отъ меня хотите…

— Да, хочу… Смльчакомъ готовъ быть я, но нужно, чтобы у меня въ рукахъ были факты.

— И вы думаете, что я, именно я помогу вамъ достать ихъ?

— Да, я думаю такъ.

— Почему вы такъ думаете?

— По многимъ причинамъ. Прежде всего, я держусь мннія, что человкъ въ своей сущности никогда не мняется. Обстоятельства могутъ повернуть его всячески, и онъ можетъ казаться и такимъ и инымъ… Но подойди къ нему поближе, раскопай у него въ глубин души и найдешь тамъ неприкосновенной его сущность. Вы именно пошли по обстоятельствамъ. Но сущность ваша сидитъ въ васъ незыблемо, она тамъ только притаилась гд-нибудь въ уголк и сидитъ съежившись… Можетъ быть, она спитъ, а, можетъ быть, ей стыдно.

У Корещенскаго какъ-то странно дрогнули углы губъ. — Эхъ, не нужно трогать этого… Коли спитъ, такъ пусть спитъ, а стыдно, такъ пусть прячется.

— Нтъ, Алексй Алексевичъ, мы съ нею люди свои.

Корещенскій отодвинулъ отъ себя тарелку, поднялся и съ хмурымъ лицомъ нсколько разъ медленно прошелся по комнат.

— Ну, — сказалъ онъ, наконецъ, остановившись, — такъ чего же вы отъ меня хотите, Максимъ Павловичъ?

— Помощи.

— Въ какомъ вид?

— Въ самомъ натуральномъ. Копію записки Балтова… Вдь она у васъ есть?

— Конечно.

— Она мн нужна на двадцать четыре часа.

— Гм… На двадцать четыре часа, только всего… Вы мн испортили аппетитъ.

— О, что вы… Отнеситесь къ этому спокойне.

— Благодарю васъ за совтъ, мой милый. Вы не понимаете, въ какой роли вы являетесь передо мной…

— Змія искусителя?

— Нтъ, не змія… О, что змій! Съ зміемъ я справился бы… Справлялся съ крокодилами… Змій есть представитель злого начала… А съ злымъ началомъ бороться легко. Нтъ, тутъ не то. А видите ли, въ послднее время, должно быть отъ переутомленія и расшатанности нервовъ, я сталъ впадать въ сантиментализмъ… Меня можно поймать, надо только уловить моментъ. И наше съ вами столкновеніе подобно тому, какъ если бы человкъ, забравшись въ полярныя страны, среди вчныхъ снговъ и льдовъ, замерзалъ и грезились бы ему чудные сны: его прекрасная родина съ зелеными лугами и садами, надъ которыми плыветъ чудное теплое солнце… Ахъ, Боже мой, что вы со мной длаете!..

Максимъ Павловичъ смотрлъ на этого человка и видлъ его какъ бы новымъ, по крайней мр, въ сравненіи съ тмъ, какимъ онъ его представлялъ. Тотъ цинизмъ, который онъ обнаружилъ въ разговор съ Володей, Зигзаговъ понялъ ужъ слишкомъ узко и просто. Тутъ было нчто посложне.

Это былъ цинизмъ показной, напущенный на себя человкомъ ради самоутшенія.

Но въ душ у него есть рана, которая болитъ при малйшемъ прикосновеніи къ ней.

Тотъ міръ, въ которомъ онъ вращается, не догадывается объ этой ран и не знаетъ, гд она находится. Поэтому въ томъ мір онъ можетъ безболзненно вращаться.

Но вотъ онъ встртился съ человкомъ, одно существованіе котораго уже есть прикосновеніе къ его ран, и стонетъ отъ боли.

Корещенскій слъ за круглымъ столомъ, накрытымъ плюшевой скатертью, и подперъ голову рукой.

— Что это съ вами случилось, Алексй Алексевичъ? — спросилъ Зигзаговъ, желавшій вызвать его на продолженіе разговора.

Корещенскій поднялъ голову и попробовалъ оправиться.

— Нтъ, ничего… Минутное малодушіе… Пустяки! Есть пословица; взялся за гужъ, не говори, что не дюжъ. Платоническая экскурсія въ область добродтели… Это, должно быть, случалось съ Адамомъ, когда онъ, выгнанный изъ рая, въ пот лица своего сндая хлбъ свой, иногда невзначай натыкался на изгородь, за которой росли деревья райскія. Стоялъ у изгороди и вздыхалъ, а архангелъ грозилъ ему мечомъ. Эхъ, впрочемъ, все пустяки… Итакъ, вы хотите на двадцать четыре часа извлечь изъ меня государственную тайну?

— Тайну государственнаго человка… — поправилъ Максимъ Павловичъ.

— Это все равно. У насъ государство отождествляется съ человкомъ, который въ данный моментъ держитъ въ рукахъ возжи… Такъ вотъ видите-ли, что я вамъ скожу: во мн сидитъ чертей гораздо больше, чмъ ангеловъ… Вы были близки къ тому, чтобы достигнуть вашей цли при помощи ангеловъ, но видите, я тряхнулъ головой и они отлетли. А вотъ, что касается чертей, то черезъ нихъ, я это чувствую, вы скорй достигнете цли.

— Такъ познакомьте меня съ ними.