Вильсон отклеил пленку с кухонного окна, открыл его и выглянул во внутренний двор: тщательно разровненные гравийные дорожки и новые скамейки в скверике с парой качелей и недлинной горкой. Паула появится через минуту. Из черного хода дома напротив, дома пятнадцать по Вулканусгатан. Это было обязательное требование ко всем явкам — выселенная квартира и доступ во внутренний двор через дом с другим адресом.

Эрик Вильсон закрыл окно и снова приклеил к стеклу защитную пленку; примерно в эту минуту там, внизу, открылась дверь, и Паула торопливо зашагал по гравийной дорожке.

Эверт Гренс нетерпеливо стиснул папку с фотографиями убитого, сделанными Кранцем. Десять минут назад он по факсу отправил в Копенгаген фотографию головы, вымытой, но еще с кожей, состояние до вскрытия. В папке имелись еще три снимка, и Гренс изучал их, пока ждал ответа. Один анфас, один в профиль слева, один справа. Изрядная часть рабочего времени Гренса уходила на то, чтобы рассматривать запечатленную на пленке смерть, и он знал, как трудно иногда понять, спит человек или действительно умер. На этот раз все было ясно — три дыры в голове. Если он не видел мертвеца сам, если получал изображение от техника-криминалиста или по факсу от коллеги, то всегда искал под головой у трупа светлую металлическую подставку, и если находил, то это значило, что фотография сделана в прозекторской. Эверт смотрел на снимки, размышляя, как он сам будет выглядеть и что подумает тот, кто станет рассматривать изображение его лежащей на металлической подставке головы.

— Гренс.

Зазвонил телефон, и комиссар положил папку на стол.

— Якуб Андерсен, Копенгаген.

— Так.

— Я насчет фотографии, которую вы прислали.

— Да?

— Вероятно, это он.

— Кто?

— Один из моих осведомителей.

— Кто?

— Я не могу сказать. Пока не могу. Я не до конца уверен в этом и не хочу раскрывать информатора без нужды. Вы знаете, как работает система.

Гренс знал, как работает система, и ему не нравились принципы этой работы. Требования уважать личности осведомителей и агентов, работающих под прикрытием полиции, усиливались по мере того, как росло число этих людей, и становились важнее, чем обмен информацией между полицейскими. Во времена, когда любой полицейский может завести себе собственных осведомителей, от такой секретности больше вреда, чем пользы.

— Что вы хотите?

— То, что у вас есть.

— Слепки зубов. Отпечатки пальцев. Ждем результатов по ДНК.

— Пришлите их.

— Сейчас пришлю. И жду вашего звонка через несколько минут.

Голова на металлической подставке.

Гренс провел рукой по глянцевой фотобумаге.

Осведомитель. Из Копенгагена. Один из тех двоих, что говорили по-шведски в квартире на Вестманнагатан, когда польские мафиози совершали там сделку.

Кто же второй?

Пит Хоффманн шел по дорожке унылого внутреннего дворика — торопливый взгляд на дом на другой стороне, шестой этаж, голова Вильсона мелькнула в окне, там, где отклеилась защитная пленка. Хоффманн вылетел из аэропорта имени Шопена первым рейсом польской компании LOT, в начале девятого утра. Всю ночь он провел упершись лбом в холодное стекло, но не особенно устал. Его захлестывали волны то возбуждения, то тревоги, они накатывали из вчерашнего дня, вместившего в себя человеческую смерть и решающую встречу в Варшаве. Пита несло неведомо куда, и он не знал, как остановиться. Он позвонил домой; ответил Расмус, сын никак не хотел выпустить трубку из рук — ему столько надо сказать! Трудно успеть, но ведь надо же рассказать, какое злое зеленое чудовище было в мультфильме! Хоффманн проглотил комок и вздрогнул, как вздрагивают люди, обнаружив, что стосковались по кому-то больше, чем сами думали. Сегодня вечером он обнимет их, всех троих, и не отпустит, пока они сами не попросят. Пит открыл калитку в ограде, потом еще одну, перешел из внутреннего двора дома номер пятнадцать по Вулканусгатан во внутренний двор дома номер семнадцать по Санкт-Эриксплан, открыл дверь черного хода и оказался на лестнице, которая осталась темной, хотя он несколько раз щелкнул выключателем. Шесть этажей по довольно крутым лестницам (лифт может застрять), ступеньки покрыты крафтом, и двигаться бесшумно трудно. Хоффманн посмотрел на часы, проверил фамилии на почтовых ящиках; дверь с табличкой «Стенберг» открылась изнутри ровно в одиннадцать ноль-ноль.

На кухне Вильсон отлепил пленку с двух стульев и стола и теперь возился у газовой плиты и шкафчика под мойкой. Наконец он нашел кастрюлю и стеклянную банку с чем-то похожим на растворимый кофе.

— Стенберг угощает. Кто бы он ни был.

Оба сели.

— Как Софья?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нам редко удается побыть вместе в последнее время. Но ее голос… мы говорили ночью и сегодня утром… — она чувствует, что я вру, вру больше, чем обычно.

— Береги ее. Понимаешь, о чем я?

— Берегу. И ты это отлично знаешь.

— Хорошо. Это хорошо, Пит. Все-таки она важнее, чем твоя работа, и дети важнее. Пожалуйста, помни об этом.

Он не особенно любил растворимый кофе — после него оставалось пресное послевкусие и вспоминался кофе в дорогих варшавских ресторанах.

— Молчать, ему нужно было молчать, что он из полиции.

— А он был из полиции?

— Не знаю. Вряд ли. Я думаю, он был таким же, как я. И что он черт знает как испугался.

Вильсон кивнул. Скорее всего, тот испугался. И в панике изверг из себя слово, которое по идее должно было защитить его. Но которое именно там, именно тогда произвело обратное действие.

— Я слышал его крик «Я из полиции!», потом — как пистолет сняли с предохранителя, а еще потом — выстрел.

Хоффманн поставил чашку. Пить растворимый кофе было невозможно.

— Совсем недавно у меня на глазах умер человек. Тишина, кто-то перестал дышать — и ты видел его последний вздох, видел, как последний воздух вытек из легких.