Доберман-Пинчер, Шарик и Овчаренко смотрели на экран словно загипнотизированные: так поражало в Кроте сочетание опасного глубокого расчета с дикой ненавистью и самовлюбленностью.

— Овчаренко, — скомандовал начальник, — поднимай Школу по тревоге! Пока он распинается, доберемся до телецентра!

Руслан выскочил из комнаты.

— Шарик, ты остаешься здесь. Шарик остолбенел.

Ему показалось, что он не расслышал или неправильно понял распоряжение. Он остается? Он, который выследил преступников и боролся с ними под землей еще тогда, когда об их существовании никто не знал? Нет, это такая несправедливость, это такое… такое…

— Я не могу остаться, Рекс Бураныч. Понимаете, не могу. Кто же тогда, если не я-то?

— Да пойми ты, — рявкнул Доберман-Пинчер, — я себе никогда не прошу, если с тобой что-нибудь случится!

— А вы прямо взяли и испугались, да?

— Противника надо трезво оценивать. Короче, разговор окончен, давай держи хвост…

Наклонив голову, Шарик ринулся к двери.

Но Рекс Буранович молниеносным движением перехватил его и мягким толчком отбросил к окну. Всё произошло ошеломительно быстро, словно Шарик и с места не трогался. Только плечо побаливало.

— Дисциплинка, — сказал Доберман-Пинчер, — ой, дисциплинка…

— А меня ваша дисциплинка не касается, — закричал Шарик. — Овчаренке своему приказывайте, а я вам никакой не ученик даже!

Рекс Буранович не ответил, только укоризненно посмотрел на сыщика и вышел.

С той стороны два раза повернулся ключ.

Неукротимый сыщик вскочил на подоконник и прыгнул на мокрую ветвь. Дерево слегка содрогнулось и с шелестом окатило Шарика с ног до головы. Посыпались на асфальт каштаны. Некоторые лопнули и открыли влажные коричневые глаза.

По зыбкой ветви Шарик добрался до ствола.

На мотоцикле проехал Овчаренко и остановился неподалеку, возле ворот, где наготове уже стояла грузовая машина.

На плацу перед строем энергично говорил Доберман-Пинчер.

— Овчаренко, — вполголоса позвал Шарик, — эй, Руслан!

Овчаренко насторожился и стал озираться. Шарик сорвал каштан и кинул в Руслана.

— Сейчас я кому-то кину, — пообещал Руслан.

— Я здесь, на дереве.

— От жук березовый! Ты чего там?

— Слышь, Руслан, меня Рекс Буранович не хочет на операцию брать, запер.

— Значит, сиди.

— Не могу я сидеть. Слышишь, Руслан, если я в машине спрячусь? Бураныча ты повезешь?

— Ну я.

— А я в машине вместе со всеми. Тип-топ?

— Лезь. Только Бураныч тебя всё равно снимет.

— Откуда он узнает, что я там?

— А я ему скажу.

— Такой, да? Тебе что, больше всех надо?

— Как же я ему скажу, что не видел, когда видел?

— Он тебя и спрашивать-то не будет!

— Всё одно: если видел, обязан доложить.

Доложить, доложить! Вон солнце выглянуло, ты тоже докладывать будешь: «Рекс Бураныч, солнышко появилось!». Не смеши, а то упаду.

— То солнышко, а то ты. Если видел, обязан доложить как штык.

— Слушай, ты вообще-то мне помочь хочешь? Что ты как этот… Ну, Русланчик…

— Вообще-то, конечно… Ты полное право имеешь… Только не можу я. Если видел, обязан…

— Ну, заладил! Слушай, ты уйди на минутку!

— Не можу технику бросать. Не положено.

— Ну, отвернись.

— Та я ж услышу! У меня уши знаешь какие?

— Заткни!

— Та не можу, — страдая, сказал Овчаренко. — При исполнении не положено.

— Что же делать, Русланчик? Я тебя не выдал, что ты меня допрашивал, а ты…

— Ладно, слухай сюда. Кашлять при исполнении можно? Не воспрещается. Я вон туда отвернусь, буду кашлять, ничего не увижу и не услышу. Только ты тихо, а то услышу — всё пропало. Кхе-кхе-кхе-кхе-кхе-кхе-кхе-кхе…

Спускаясь с дерева, Шарик тряхнул ветку, и опять посыпались эти проклятые каштаны: тра-та-та-та!

— Шо такое? — в отчаянии воскликнул Овчаренко. — Шо я слышу? Каштаны сыплются отчего-то…