Выборная площадь располагалась точно под Ареной, но об этом догадывались единицы. Сегодня тут собралось человек двести народа, все волнуются, смотрят друг на друга — да, быть выбранным — это конечно честь, но нам бы лучше тут потихонечку жизнь проводить.

Народ зашевелился, замахал руками и раздался в стороны. Шел дед Арсений с полным мешком свежих древесных чурок, похожий на слегка раздавшиеся шашки. Все они были пилены из недавно срубленной древесины и изумительно пахли, а две искупаны в Черном ручье, из-за чего стали глубокого агатового оттенка. За основу выбора взяли старую игру «лото», только ставкой здесь было нечто большее, чем просто незакрытая клетка в карточке. Играли всерьез.

— Ну, согра-а-аждане! — хриплым высоким голосом провозгласил Арсений. — Время пришло! Выбирай!

— Выбор! Выбор! — кричали дети, — чур я первый Выбираю!

С лукавой улыбкой дедок пропустил детей, им было можно — почти никогда Выбор не падал на тех, кто младше пятнадцати. Так случилось и в этот раз. Все три десятка детей взяли по белой чурке и тут же затеяли соревнование, кто дальше метнет свою Выборку. Самым почетным считалось, если чурка опускалась на камни противоположного берега, удавалось это немногим — почему-то оказавшись над водой, деревяшки резко теряли в высоте и падали, как подстреленные птицы. Из-за этого странного свойства в реке никто купаться не рисковал.

К поставленному наземь Выборному мешку пошли взрослые. Кто-то надменно улыбается, показывает, что, мол, наплевать ему на весь этот Выбор, кто-то откровенно нервничает, моргает, а рука, лезущая в мешок — дрожит.

Впрочем, лучше уж получить черную Выборку, чем исчезнуть из своей избы однажды ночью, или вовсе превратиться. Стать Обращенным. Вот это было страшно — непонятно от чего, ты вдруг начинаешь меняться, кожа твоя утрачивает эластичность, становится жесткой. А потом приходит день, и ты уходишь из деревни сам, наверх. А что происходит там, сказать никто не мог, назад не вернулся ни один Обращенный.

И, что неприятно, Обращенных становилось все больше и больше. Может быть, воздух сказывался?

В этот раз Выбор бы долгий. Прошло часа три, прежде чем Леша Крапилов вытянул черную плашку. Взглянул на нее вытаращенными глазами, отступил от мешка, скривился испуганно.

— Что же это?! — спросил он срывающимся голосом, — как же так?!

— Это значит, ты теперь у нас в почете. — Бодро сказал ему дед Арсений. — Оставляешь ты нас, чтобы в почестях пребывая, жить наверху, да благости вкушать.

— Но я не хочу! — крикнул Леша, которому недавно сровнялся девятнадцатый год. — Не хочу благостей!!!

Двое дюжих поселян заученно взяли его под локотки, скрутили и повели прочь, в главную избу, обряжаться в лучше шмотки в деревне — к НИМ нельзя было идти в рубище, а то могут обидеться, да и сделать Выбор вместо раза в неделю, раз в день.

Дошла очередь и до самого Анатолия. С волнением опустил он руку в мешок, а когда нащупал плашку-выборку, сразу успокоился. Выборка была такая теплая, чуть липкая от смолы, не может такая плашка быть черной, никак не может. Со слабой улыбкой он вытащил плашку на свет и секунду в ледяном ступоре любовался ее агатовым проблеском. Народ зашумел — облегченно.

— Толян попал! — зашептали где-то в толпе.

— Все, — провозгласил Арсений, — на сегодня все. Толян, ты иди в избу, по правилам избранных больше десяти часов разделять должно.

Анатолий мотнул головой. Поймал хитрый взгляд Поддувалы — накаркал все же, ворон паскудный! Двое дюжих молодцев были уже тут как тут, заломили руки и повели в избу. Усадили на жесткую лавку под окнами, что выходили на площадь — смотреть.

Там выводили Крапилова, обряженного в стильную рубашку, джинсы с мировой известности лейблом, да кожаный плащ поверху. Леша отродясь не носил ничего подобного, но вот радости от обновок у него не было. Те же двое активистов (бывшие вышибалы из бара, кстати), слегка утратив бравый напор, повели его вверх по холму. Толпа в полном составе провожала его взглядами, женщины плакали и махали ему вслед платочками, дети подбадривали задорными выкриками, словно уходил Леша Крапилов на войну, где должен был бить врага до последней капли крови. На середине подъема у несчастной жертвы отказали ноги, и его поволокли силой. Ступни Крапилова в дорогих ботинках от Гуччи проминали ароматно пахнущую траву, оставляя две неровные колеи.

Когда до клубящегося тумана осталось с полсотни метров, провожающие отпустили избранного, и, посадив его на траву, поспешно стали отходить вниз. Лица их выражали суеверный страх, и они старались не оглядываться.

Анатолий затаил дыхание — сейчас начиналось самое главное.

Крапилов сидел на склоне, сжав голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Может быть, плакал, но с такого расстояния было не разобрать. Многоликая, пестрая толпа бывших горожан собралась внизу, не без дрожи наблюдая за ним.

В тумане возникло шевеление, пастельные его слои заклубились и слегка разошлись, на миг явив очертания замка. Вернее так, Замка. В котором жили Хозяева.

Туман всколыхнулся, и из него сплошным потоком хлынули псы — суровые, свирепые звери с уродливыми мордами и здоровенными челюстями. Мощные чеканные ошейники с шипами охватывали толстые шеи. Свинячьи глазки псов поблескивали красным. Говор в толпе затих — все боялись этих гончих, которые обладали тонким нюхом и определяли беглецов еще за две версты от них.