Дикий запад: пенсионер-любитель Евгений Сергеевич Тященко ни в какую не хотел оставлять непосильным своим трудом заработанный дачный участок и, бежав после странных событий, последовавших вслед за провалом, вскоре вернулся. А так как человеком он был волевым и властным, то вместе с ним вернулась вся его семья, состоящая из жены его Марии Николавны, издерганной бытом дочери Александры и сильно пьющего зятя Николая. Имелось также двое внуков женского и мужеского полу, которые, воспитавшись в тяжелых семейных условиях, предвкушали возвращение в опасную зону, как поездку на дорогостоящий курорт со всевозможными развлечениями на любой вкус.

Лодырей и лоботрясов Евгений Сергеевич не любил, а любил он очень капусту, множественные кочаны которых с июня зрели на грядках. Первый день прошел в коллективном труде, от которого не взвыл разве что Николай, с утра пребывающий в алкогольном подобии нирваны. Когда той же ночью семью разбудили невнятные хрипы где-то в стороне участка, бравый пенсионер не растерялся, а выставил оборону, вручив каждому члену семейства соответствующее холодное оружие и даже пальнув в ночь из старенькой тульской двустволки.

На следующий день не сомкнувшие глаз потомки Евгения Сергеевича снова были выгнаны на работу, несмотря на утверждения младшенького внука Игоря, что вороны на том конце грядки — никакие вовсе не вороны.

Ночью скрипы и шум повторились. Спали урывками все, кроме зятя. Очередной день был полон труда и приходящих соратников по дачному ремеслу, которые в один голос убеждали его одуматься и пожалеть родню. Но капуста зрела и наливалась ядреной зеленью, так что пенсионер оставить ее уже не мог.

Этим же вечером она стала разговаривать с Евгением Сергеевичем, ласково вещая, что де вот, вырастет она могучая и высокая, и будет у дачника самое настоящее растение-рекордсмен. Слушая подобные речи, пенсионер умиленно улыбался, а родня за спиной переговаривалась и бросала друг на друга косые взгляды.

Едва стемнело, совершенно лысая обезумевшая собака, проломивши ставни, оказалась внутри и, так как спать никто не пытался, попала под град ударов, отчего и испустила дух. От мгновенного семейного бунта при виде этой твари Евгения Сергеевича спасла только продолжающаяся глубокая ночь.

А утром Николай стал жертвой капусты. На рассвете выбрался он сдуру из дачного домика и отправился через капустную грядку к калитке. Проснувшиеся двумя часами позже домашние обнаружили только ноги своего беспутного родственника в растоптанных кроссовках, торчащие из самого большого кочана.

Полчаса спустя, кочан был подвергнут мучительной казни через сожжение, а Евгения Сергеевича озверевшая родня взашей вытолкала с территории дачи и сама убралась следом, после чего дачный поселок окончательно опустел.

Кочан догорел, а ранним утром черные обгорелые конечности непутевого зятя покрылись сверкающим серебристым инеем.

Последний запой: компания бывших студентов областного вуза, разом ставших невыездными по причине невозможности покинуть город, мрачно праздновала в баре «Кастанеда». В виду доступности для попойки использовались в основном поллитровые емкости с «Пьяной лавочкой», счет которым уже перевалил через один десяток и уверенно добирался до второго. Кроме того, лишенные света знания друзья использовали кое-что из запрещено-разрешенного ассортимента бара, отчего к полуночи пришли в совершенно невменяемое состояние, так что даже нынешняя жизнь стала казаться им прекрасной и удивительной. Веселые, вышли они на Школьную и, бодро вдыхая морозный воздух, двинулись вниз по улице, нарушая тишину всеми мыслимыми и немыслимыми способами, и постепенно их силуэты скрылись в ночной мгле.

В два часа ночи один из них внезапно очнулся, лежа лицом вниз на самом краешке Степиной набережной, и холодная речная вода лизала носки его ботинок. Из одежды на нем была лишь драная майка и неизвестно откуда взявшиеся пижамные штаны. Оторвавшись от хранившего отпечаток тела песка, эта жертва алкоголя взглянула вверх и еще минуты три зачарованно смотрела на ледяную звездную россыпь, что засеяла угольно-черный небосклон. При этом гуляка ощутил себя настолько маленьким и незначительным на этом пустом и холодном берегу, что будь он поэтом, то обязательно бы сочинил «оду одиночеству».

Ну а так как поэтом он не был, единственной мыслью в пустой голове сидящего была мысль о еще одной бутылке «Лавочки», которая вроде бы была с ним по выходе из «Кастанеды».

Помимо одежды и сосуда со священной влагой у страдальца пропали деньги, модные японские часы с музыкой и дорогой мобильник, который, впрочем, все равно не работал. Еще одну подробность он обнаружил уже дома, после того как два часа подряд шел трехкилометровый отрезок от реки до своей обители, шатаясь и пугая случайных прохожих своим встрепанным видом. Под левой ключицей у него обнаружилась надпись, сделанная методом скарификации с хирургической точностью. Надпись с обилием завитков и запекшейся крови гласила: «Ищите да обрящете!»