Надо сказать, друзья по несчастью не многое поняли из степенной речи Чернобородого. Перепуганный Алквилл, по правде говоря, вообще не понял ничего. Он всего лишь смотрел в рот Чернобородому и думал только о том, будут ли его бить и пытать сегодня, или только завтра. Зато шустрый Дэн кое-что ухватил из длинной речи их пленителя. При слове «Золотая Баба» он заметно вздрогнул и попробовал освободиться от пут, а при словах «50 процентов» вдруг так замычал, что заглушил истошный гудок электровоза где-то там, далеко внизу. Он заметался, засучил связанными ногами, отрицательно замотал головой, но его остановила вновь заструившаяся над жаркой поляной степенная речь Чернобородого:

– Господа, я вам советую крепко подумать о моём предложении. Вы оказались одни в чужой стране, не знакомы ни с местностью, ни с местными жителями, ни с местными порядками. А я здесь уже давно и у меня всё схвачено. Конечно, вам не понравилась цифра 50, но это можно обсудить. В принципе, оценивая то большое, что уже вами сделано, я могу согласиться и на 40 процентов.

Дэн при этом вновь завопил и засучил ногами, но уже не столь энергично и шумно. Чернобородый внимательно посмотрел на него:

– Ну, так и быть. Учитывая ваши личные заслуги, а также тот факт, что вас всё-таки двое, я останавливаюсь окончательно на 30 процентах. Советую вам соглашаться, дело к вечеру, а до утра вас здесь оставлять в таком виде не совсем удобно, господа. Комары, однако, ночью лютуют здесь.

Дэн грустно молчал. Он понимал безвыходность положения, но терять более 40 полновесных килограммов золота, к которому он уже успел привыкнуть и считал давно своим, было невыносимо больно. Но как только Чернобородый произнёс слово «комары», Дэн тут же согласно закивал головой и попытался улыбнуться перекошенным ртом с кляпом.

– Ну вот, это совсем другое дело, – удовлетворённо произнёс Чернобородый.

Он вынул у Дэна изо рта пропитавшийся слюной кляп, затем вынул из-за пояса огромный тесак и полоснул им по стягивающим Дэна верёвкам, повернулся за этим же к Алу. Дэн поднялся, со стоном расправил затёкшие руки и ноги, попрыгал на одном месте, и вдруг – воспользовавшись беспечностью Чернобородого, выхватил у себя из-за спины чёрный потёртый «ТТ», и, с ненавистью глядя на врага, с наслаждением всадил в спину противника всю обойму. Чернобородый удивлённо повернулся, взглянул на него гаснущим взглядом, и рухнул на уже успевший подсохнуть пепельно-серый грунт.

– Марина, кто это? – удивлённо спросил Паша. Странные воины, услышав чужую речь, дернулись с испуга головами и с новой силой поклонились, сильно стукнувшись при этом лбами о неровный пол.

– Монголы какие-то, что ли? – ответила задумчиво Марина. – Куда-то мы с тобой, Паша, не туда спрыгнули. Ты только посмотри, что это за воины, какие у них луки, стрелы, ятаганы кривые, да острые. Нужно не дать им поднять головы, слепить фонарями, а то они из нас либо дуршлаг сотворят, либо азу по-монгольски приготовят. От татарского азу оно не намного отличается, наверное. А это блюдо тебе неплохо известно по школьной столовой.

– Тогда, Марина, вот ты и свети им прямо в лица обеими фонарями, а я, пока они не пришли в себя, попробую разоружить их.

Паша отдал свой фонарь подруге и с опаской подошёл к уткнувшимся в пол воинам. Но как только он попробовал вынуть у крайнего монгола саблю из ножен, как он встрепенулся, подскочил, закричал что-то гортанное, отчего остальные двое тоже попытались подскочить, но были вновь остановлены слепящим светом и грозным Пашкиным окриком:

– Лежать, я сказал, а то, как дам по башке.

Вряд ли сыны степей поняли смысл Пашиных слов, но его грозный тон прекратил их сопротивление, да и слово «башка», видимо, имело для них какой-то грозный смысл, тем более, что яркие фонари внушили им животный ужас перед этим неведомым холодным ослепляющим светом. Паша, не теряя времени, бодренько отобрал у них всё оружие, сложил его в уголок к стеночке, затем позволил монголам подняться с колен и оглядеться. Увидев чужих, странно одетых людей с ярким божественным светом, они снова упали на колени, бормоча какие-то свои молитвы о пощаде.

– Марина, что будем делать с ними? – полушёпотом спросил Паша. – Сколько ещё они валяться так будут. Простудятся, пол холодный, однако.

– Да это бы ничего, – в тон ему ответила Марина, – аспирина у меня хватит на целое войско. А что дальше делать, не соображу. Но, думаю, надо учесть мой прежний опыт пребывания у чжурчженей, принявших меня за богиню, и изобразить перед ними что-то похожее. Ты не помнишь, как по-татарски будет слово «дом», как сказать им «иди домой».

– Марина, ты гений. Я всё понял. У нас в классе татарин Наиль часто по своему болтает, и я у него кое-чему научился. Что-то они понять должны даже из моей речи. По-ихнему «Иди домой» будет «Эйга кайтыгыз». Сейчас я попробую изобразить что-нибудь из школьной самодеятельности. Сначала буду чушь какую-нибудь нести для солидности, ты её не слушай, а в конце речи отправлю их домой. Посмотрим, что получится. Ты фонарями сейчас меня освещай, пока выступать буду. Они видеть меня должны. Но если они что-нибудь опять затеют, свети им по глазам. Это для них вроде холодного душа будет.