Слова Егорушки до него не долетли, и онъ не зналъ, что можно уже кончать, что надо отнести инструментъ къ огороднику. Онъ стоялъ, не двигаясь, глядя впередъ и ни о чемъ не думая, въ какомъ-то забытьи…

Очнулся онъ только тогда, когда впереди, шагахъ въ пятидесяти, показалась вдругъ широкая, плотная фигура Митрича.

Желтобородый человкъ шелъ прямо на Мотьку, шелъ спокойно, не торопясь, заложивъ одну руку за синій платокъ, а въ другой держа на перевсъ тяжелый, длинный ломъ…

— Ой!.. Это онъ ко мн… убивать… топить… — огненными языками промчалось въ мозгу Мотьки. И быстро пролетла у него мысль о матери, о дтяхъ.

— Люди!.. Анисимъ!.. Егорушка!..

Но вопля его никто не слыхалъ… ибо вопля никакого и не было: окоченвшія уста Мотьки были плотно сомкнуты, а кричало одно только охваченное ужасомъ сердце…

Анисимъ съ Егорушкой, ничего не подозрвая, неторопливо шли по берегу, подымаясь къ землянк огородника. И къ той же землянк направлялся Митричъ, но вмсто того, чтобы огибать узкую, длинную, примыкавшую къ черной проруби полосу недавно образовавшагося тонкаго и непрочнаго льда, онъ, для сокращенія пути, шелъ прямо черезъ эту полосу… И стоявшему у темной и глубокой проруби на смерть испуганному, оцпенвшему Мотьк показалось, что врагъ его идетъ къ нему…

Мотька весь скрючился, согнулся, лвой рукой стянулъ на груди куртку, правую поднялъ вверхъ, какъ бы для за, щиты.

Прошло мгновеніе, другое…

И вдругъ случилось нчто странное, что-то такое, чего Мотька не сумлъ сразу понять.

Того, кто на него шелъ, отъ котораго онъ ждалъ муки и смерти, — вдругъ не стало.

Раздался рзкій, сухой трескъ, затмъ — какое-то странное хлюпанье… и хриплый крикъ, и стонъ, и опять хлюпанье…

И цлая вереница необычайныхъ, непонятныхъ и страшныхъ звуковъ забилась и затрепетала надъ безмолвной равниной: взлетали вверхъ фонтаны брызгъ и мелкихъ кусковъ льда, и межъ ними странно и быстро ворочалось что-то широкое, черное…

Поднятая кверху рука Мотьки упала, застывшее лицо прогнуло.

— Провалился!.. Тонетъ!..

Точно кто-то ударилъ его сзади, по темени и по затылку.

— Тонетъ!.. Спасите!..

И вдругъ Мотька рванулся и побжалъ.

Окоченлыми, неразгибающимися ногами мчался онъ впередъ, противъ втра, скользя и шатаясь… Вотъ уже несется онъ по длинной полос темнаго, неокрпшаго, всего два дня назадъ образовавшагося льда. Ледъ этотъ трещалъ и гнулся, какъ тонкая пароходная сходня, и вода подъ нимъ хлюпала и билась, и мстами, сквозь трещины, проступала на верхъ и тихо разливалась широкими, темными пятнами…

— Держись, держись! — какимъ-то страннымъ, не своимъ, а совершенно новымъ, смлымъ, звонкимъ голосомъ кричалъ Мотька, напряженно глядя впередъ, на то мсто, гд барахтался Митричъ. — Я помогу!.. Держись!..

Но тонкая ледяная скатерть вдругъ злобно заскрежетала подъ нимъ, и лвая нога его провалилась. Онъ сильно дернулъ ногой. Сапогъ, задержанный льдомъ, остался въ вод, и Мотька, босой, помчался дальше.

А впереди фонтаны брызгъ уже не вздымались, и не летли больше кверху обломки льда. Мелькалъ только среди черной воды и срыхъ льдинъ широкій синій поясъ утопавшаго, и чуть свтлла его крупная, обросшая желтыми волосами голова. Слышно было тяжелое плесканіе, и, не сливаясь съ нимъ, со страшной отчетливостью бился прерывистый, молящій стонъ:- Православные… голубчики… спасите…

— Держись, не бойся! — кричалъ Мотька, подбгая къ самому краю льда. — На!.. Хватай… держись крпко!..

Онъ быстро сорвалъ съ себя куртку, ухватилъ ее за рукавъ и, взмахнувъ высоко надъ головой, швырнулъ на воду, къ Митричу.

— Хватайся за куртку… я потащу…

Митричъ какъ-то странно закружился и вытянулся. До куртки, мутнымъ, блесоватымъ пятномъ распластавшейся на черной вод, оставалось аршина два разстоянія… Митричъ забарахтался, стараясь подплыть, но силы покидали его: падая, онъ остріемъ лома поранилъ себ шею. Теперь кровь обильно лилась изъ раны, окрашивая воду темнымъ багрянцемъ.

— Родненькій… голубчикъ… — прошепталъ Митричъ, узнавая Мотьку:- прости, Христа ради!..

— Держись, хватайся!.. Ну, хватайся же!..

Мотька выдернулъ изъ воды куртку и опять плюхнулъ ее на воду. Теперь она была отъ утопавшаго всего на аршинъ. Митричъ протянулъ къ ней руки, но водой ее относило въ сторону. Тогда Могька сталъ на колни, отвелъ лвую руку назадъ и, машинально ища пальцами, за что бы ухватиться, всмъ корпусомъ перегнулся къ Митричу и въ третій разъ бросилъ ему куртку. Отъ сильныхъ движеній Мотьки ледъ подъ нимъ поддался и затрещалъ, и на него хлынула вода…

Мотька вскочилъ и сдлалъ шагъ назадъ. Но въ эту минуту желтое пятно на вод судорожно сверкнуло и погрузилось… И Мотька весь затрепеталъ. Онъ высоко поднялъ об руки и съ размаху бросился въ воду.

Крпко и со злобной радостью охватила вода его тощее, хилое тло, съ силой ударила по худому лицу. Мотька отвтилъ ударами, — яростными, дикими. Онъ билъ воду руками, ногами, дробилъ плававшія по ней срыя льдины и рзалъ ее своею узкою грудью. Онъ плавалъ теперь такъ же плохо и неумло, какъ и въ дтств, когда прибгалъ на эту же рчку купаться и когда «мсилъ булки». Но физическая усталость длала теперь его работу еще боле трудной… Онъ билъ воду руками, растрачивая безъ надобности незначительные остатки своихъ небольшихъ силъ, и длалъ какіе-то сложные, удлинявшіе путь зигзаги. Вскор онъ все же добрался до широкаго, черно-багроваго пятна, среди котораго тусклымъ кругомъ свтлла вновь вынырнувшая голова Митрича.