Шрифт:
Брови у Егорушки вдругъ вздернулись кверху, глаза расширились и округлились. Съ наивнымъ непониманіемъ оглядлъ онъ Митрича, потомъ Мотьку, потомъ снова Митрича…
— Ты чего это такъ? — не то съ любопытствомъ, не то съ безпокойствомъ воскликнулъ онъ. — Ну, чего ты, га? Ну, зачмъ?
— А вотъ затмъ, — отрубилъ Митричъ. — «Канпаньонъ»!.. Пархъ, а не канпаньонъ.
Въ голос его слышалась глубокая ненависть и презрніе, а но выраженію глазъ и по движенію фигуры было видно, что онъ не прочь бы дать новому компаньону по затылку. Мотька растерянно посмотрлъ на этого крпкаго, сильнаго человка — и поспшно отошелъ къ Егорушк…
— Экій ты, Митричъ, га! — съ веселой и вмст тревожной ласковостью заговорилъ старикъ. — Лиходй вдь ты, га?.. Ей, право, лиходй!.. Ну, чего серчаешь? Чего къ мальчонк присталъ?
— Сволочь онъ! — зарычалъ Митричъ, и глаза его злобно сверкнули подъ нависшими желтыми бровями. — Зачмъ сюда прилзъ, жидюга проклятый?
— Я къ вамъ не лзу… я васъ не трогаю, — заговорилъ изъ-за спины Егорушки Мотька. И голосъ его, вообще тонкій и слабый, звучалъ теперь, какъ у десятилтняго мальчика. — Я вамъ не мшаю… Меня прислалъ господинъ Кубашъ.
— Ну, вотъ что, — торопливо подхватилъ Егорушка, и маленькое, бурое лицо его озарилось дтски-радостной улыбкой. — Прислали тебя работать — ты и работай. Работай себ, знай, и не разговаривай. Экій ты какой!.. Не понимаешь дла… Когда тебя прислали, такъ ты, стало быть, исполняй… А ты разговаривать. Тутъ, братъ, разговору не надо, тутъ сурьезно надо…
Личико Егорушки сдлалось вдругъ дловитымъ и важнымъ.
— Потому ледъ это… Его колоть надо. Ну и… и все… Ступай, братуха, на тотъ берегъ, къ огороднику, бери ломъ и валяй… Нечего тутъ…
— Ахъ ты, египетскій! — съ сердцемъ проворчалъ Митричъ, принимаясь снова за работу. — Приползъ, нечистая сила! Онъ теб всюду вползетъ!
— Вползетъ, это правильно, — примирительно согласился Егорушка.
— Сейчасъ тутъ рка, поле, степь — чисто, свободно… А приперъ вотъ этакій — Симъ, Хамъ и Яфетъ, все сразу и прокоптитъ!
— «Прокоптитъ»! — подхватилъ Егорушка и отъ удовольствія топнулъ лаптемъ. — Это врно, что прокоптитъ. Ей право! Вишь сказалъ! А?! Прокоптитъ! Ахъ, лиходй!
— Племя нечистое.
— О? Нечистое?
— Хуже нечистаго: Іуды, кровососы анаемскіе…
Егорушка посмотрлъ на Мотьку.
— Эхъ, мальчонка, — сочувственно прокряхтлъ онъ, — видишь ты! Вотъ дла-то… Дла-то, говорю, вотъ какія. А ты ступай, пока что, за ломомъ, ступай, братуха, нечего тутъ.
Мотька обвелъ испуганнымъ взглядомъ и своего врага, и своего защитника, и сохранявшаго все время полное безмолвіе Анисима, и потомъ тихонько, осторожно ступая, поплелся на льду на другой берегъ, гд въ круглой землянк хранились нужныя для колки льда принадлежности.
— И чего отъ меня хочетъ этотъ разбойникъ, — думалъ онъ, — что я ему сдлалъ? Такая ужъ наша еврейская доля.
И Мотька сталъ думать о томъ, что его преслдовали всю жизнь. Вотъ на эту самую рку прибгалъ онъ купаться въ дтств, и русскіе мальчики жестоко били его и не впускали въ воду… Когда онъ, выкупавшись, выходилъ изъ воды, они швыряли въ него пескомъ и грязью, и онъ вынужденъ бывалъ снова лзть въ рку. Мальчишки швыряли опять и опять, въ теченіе получаса и больше, и онъ весь синлъ отъ холода, коченлъ и трясся; а мальчишки надвались надъ нимъ и хохотали, завязывали въ тугіе «сухари» рукава его рубахи и смачивали ихъ въ рк, чтобы сдлать еще боле труднымъ распутываніе узловъ… Плавалъ Мотька неумло. Онъ безпорядочно и неловко ударялъ по вод сжатыми кулаками, и товарищи говорили, что онъ «мситъ булки». И этимъ неумньемъ его русскіе мальчики тоже пользовались и часто «топили» его, пригибая къ рчному дну… Постоянныя преслдованія, постоянная мука!.. Когда, четыре мсяца назадъ, отца Мотьки на черныхъ носилкахъ несли на кладбище, какой-то извозчикъ кричалъ во всю глотку: «Жидъ сдохъ, Хайка осталась. Ступай, Хайка, въ казарму, солдатъ вкусне жида»… А прохожіе поощрительно смялись…
III
Мотька вернулся къ мсту, гд кололи ледъ, и, устроившись подл Егорушки, принялся за работу.
— Гепъ, гепъ, гепъ! — передразнивалъ его Митричъ, суетливо и неуклюже раскачиваясь всмъ тломъ. — Гепъ… дохлая морда…
— Ты, мальчонка, не такъ, — училъ Мотьку Егорушка:- гляди-ко сюда, сюда гляди! Ты вотъ какъ: прямо ломъ подымай, да внизъ яво и бухай!.. Да ты не спши, не спши… Гляди-ко суды, вотъ: расссъ!.. расссъ!..
— Ахъ, вей! — кричалъ Митричъ, хватаясь за воображаемые пейсы. — А ловко тебя Кубашъ отколотилъ, да, видно, мало. Небось, опять деньги станешь красть… Жиды на это дло мастера здоровые!
При этихъ словахъ, сосредоточенный Анисимъ прервалъ работу и вытаращилъ глаза. Минуты дв смотрлъ онъ на Мигрича пристально, напряженно, словно соображая что-то… Потомъ, не проронивъ ни слова, слегка отвернулся и опять сталъ дйствовать ломомъ.
— Кербеле, копекесъ, — продолжалъ Митричъ, — три рубля у человка уперъ, а потомъ — «зачиво нападеніе»!..
Мотька молчалъ и длалъ видъ, будто ничего не слышитъ. Егорушка добродушно балагурилъ и всячески старался отвести вниманіе и краснорчіе Митрича къ другимъ предметамъ. Длалъ онъ это, однако же, съ большой осторожностью, видимо побаиваясь своего желтобородаго товарища и заискивая въ немъ. Онъ громко смялся его остротамъ, иногда и повторялъ ихъ, съ восхищеніемъ, не всегда, впрочемъ, свободнымъ отъ притворства, причмокивалъ губами и притопывалъ лаптемъ.