— Ну да, лучше «bi», чем «nie», — кивнул Паша.

— Ну, это не про меня, ха-ха-ха… У меня это не от недостатка, а от избытка!.. чувств… я так устроена, понял…

— Он был богат?

— И есть! Но мне по условиям контракта — вот что! — она показала Паше дулю. — Да, богатенький буратино… голубых кровей, ха-ха… но и только — кровей, а так не… А жаль, у меня вот подружка вышла за голубого, она ему нужна только для прикрытия, такой постоянный эскорт, ха-ха-ха…

— Странно, — сказал Паша, — кто-то ещё прикрывается… Я думал, что здесь-то это всё уже в прошлом, какие уж там прикрытия, ты была на Мюллерштрассе…

— Ну нет, не все же там на вечернем параде… гордости маршируют, нет-нет… Там такая среда, откуда он родом, болотистая… родственники там, мамаша-папаша, да и вообще, у него типа должность, пиар опять же другой нужен, не голубой и не розовый. Маринке повезло — вообще ни хуя делать не надо, живи себе как морская свинка и песенки пой… Не слышал, как морские свинки поют? Вот так, — и она смешным голоском запела: «Ка-кой чудесный день, ха-ха-а-а…»

— Ну что, ты не хочешь меня поцеловать? — помолчав с минуту, спросила она Пашу. — Чтобы потом не было мучительно обидно.

Паша хотел было тупо переспросить: «Кому?» — но вместо этого… невидимая рука повернула его голову — а до этого он сидел, глядя не на соседку, а на спинку переднего сиденья, уже даже не кивая, а поклёвывая воздух носом… но теперь, как бы проснувшись, приобнял соседку левой рукой за плечи — она слегка наклонилась вперёд — и… начался самый длительный Zungenkuss [53] если не в Книге рекордов Гиннесса, то, по крайней мере, в Пашиной жизни.

Да, это был только поцелуй — в чистом виде, ничего кроме поцелуя… На все попытки положить её руку на его пах или наоборот — его правую на её Люсины ручки реагировали твёрдым отпором без слов, только один раз уста разомкнулись, и она сказала: «Давай без рукопашной, ладно? Мы же в самолёте, эйч…»

Еду они полностью отвергли, один раз — жестами, другой раз, оторвавшись от него, она сказала стюардессе:

— Спасибо, мы ничего не хотим.

Он уже почти не удивлялся, что она говорит за него… Ему казалось, что это только начало… Несколько, правда, затянутое во времени… и в пространстве… Под конец ему казалось, что они уже почти как сиамские близнецы… Мелькнула где-то на периферии и его старая знакомая — такса от Парижа до Лондона, только теперь она была — поцелуем от Мюнхена до Москвы…

Да мало ли ещё что у него там мелькало на веках — в воздухе… с учётом того, что он узнал на земле, это было и не так удивительно.

Когда они стояли в длинной очереди на паспортный контроль и Паша смотрел на кабинку с профилем пограничницы… Люся вдруг наклонилась к нему и прошептала на ушко: «Паш, прости, что я тебе сразу не сказала… Но у меня во рту была марка, я просто решила с тобой поделиться, чтобы не много было для меня… всё-таки перелёт, возвращение… а так — тебе половина и мне половина… Ничего?»

— Ничего, — почему-то громко сказал Паша, — будем считать, что это было вместо леденца. Знаешь, раньше выдавала стюардесса пассажирам «Аэрофлота», ты, наверно, этого не застала, да?

— Я старше тебя, Паша… их и сейчас дают — в «Аэрофлоте»… Но мы с тобой были на «Люфтганзе»… А теперь одновременно и на люфтваффе, ха-ха… Ты знаешь этот фашистский анекдот? Нет? Ну и не важно, бывший муж-сволочь мне рассказал — на дорожку, да хер с ним… Ты понимаешь, меня просто встречает один… леденец, да… из прошлой жизни… Так что давай мы тут с тобой и попрощаемся, дальше я пойду отдельно… Это, может быть, мой будущий… муженёк, знаешь… ему совсем не нужно видеть меня в первый же момент с молодым человеком, ну ты понимаешь… Не сердись, Паш, удачи тебе! — и с этими словами она поцеловала его в щёчку, быстро стёрла с него помаду — которую она успела в очереди нанести на губы… и — пошла к окошку со своим паспортом в чёрно-золотой обложке…

Паша подумал, что она оказалась значительно выше, чем он предполагал, когда она сидела в кресле…

«Потому что ноги длинные, — уже просто машинально отметил он, глядя, как она исчезает за мутновато-прозрачной кабинкой, — плюс каблуки…»

Потом его окружили водители машин, он бормотал «нет-нет» и шёл дальше — к выходу из аэровокзала…

Один парень довольно-таки интеллигентного вида… и как-то мало похожий на профессиональных убийц из фильмов о русской мафии — тех, что обязательно отрезают пальцы и голову… прежде чем выбросить труп… какое-то время шёл с Пашей рядом и произносил противоположный по смыслу… «киноассоциациям», которые первые пришли в голову Паше при взгляде на коллег этого парня… текст: «Нельзя на себе экономить… Нельзя на себе ездить… себя надо жалеть, любить надо себя… а так и загнать себя можно… ты же не лошадь, чтобы на себе ездить…» — но когда они вышли из здания и Паша, быстро катя за собой чемодан, направился пешком по касательной к зданию аэропорта, этот тоже постепенно отстал.

«Так будет лучше, — подумал Паша, оглядываясь по сторонам, — и безопаснее, и полтинник на дороге не валяется, и багажа у меня с гулькин нос… А про марку она, наверно, всё-таки шутила… Или это была такая „наша марка“… вызывающая трип „Москва“… „ха-ха“, — как она смеётся… Ну да… как там было в песенке на последнем квартирнике: „Просто жизнь это действие яда…“ Или там было „эта“?.. Так всё-таки — „эта“ или „это“? Это важно… „Не лошадь, чтобы на себе ездить“… Что это за лошадь такая, интересно, автокентавр… Кстати, лошадей полицейских в Амстердаме когда-то накормили кислотой, кажется, в буйные шестидесятые… Хотя кислота, по идее, на лошадей не действует… ага, так вот, значит, в чём дело…»