Нехоженый не был — для Паши — тем типом писателя — по Сэлинджеру, — которому он «хотел бы позвонить по телефону».

Но, с другой стороны, у Паши не было и ощущения, что это тот тип «Непризнанного Гения», который… «Нехоженый, — подумал Паша, — это вроде бы не тот случай: во-первых, он пишет отнюдь не в стол, что приносит ему, надо полагать, какие-то копейки, но, во-вторых, он ведь ещё и преподаёт в старинном университете…»

Причём не только «креативное письмо», но и «русскую философию»…

Всё это Нехоженый тогда же ему и поведал — при первом знакомстве, а вот о Доже они больше не говорили, то есть рассказ о Доже продолжился уже в горах…

Ну так вот, когда во время второй их встречи в чужих сенях грузный и одетый в какой-то сюртук-не-по-погоде — профессор, одним словом, Нехоженый, да — он там топтался, как оказалось, потому что среди гостей был «один тип», который ужасно раздражал его в свою очередь, ещё в прошлый раз, раздражил… но и уйти он как-то сразу не мог… ну там друзья, у которых он остановился в Мюнхене, никуда пока что не собирались уходить…

«А тут так сразу даже и непонятно… — подумал Паша, — парня в горы с собой возьми, рискни… ну, разве что… почему бы и не… хотя тут… этот парень скорее — я…»

Надо сказать, что Паша, совершенно уже независимо от личности попутчика или от типа писателя, не хотел быть тем парнем… за которого и за себя то есть, он совершенно не жаждал идти ни в какие такие горы…

— Да и машины у меня нет, — сказал Паша, вспомнив, что Нехоженый ждёт ответа, — а на поезде можно, конечно, но как-то… не тот коленкор… и в те места, куда я бы посоветовал… туда без машины не заедешь.

— Странно, что у вас нет машины, — сказал Нехоженый, — мне вас представляли как такого русского яппи.

— Это кто? — поднял кулак Паша. — Покажите мне этого человека.

Нехоженый засмеялся:

— Да нет, ну не совсем так… это я перефразирую.

— Ну, значит, нердом?

— Нерды-нарды… Ну что вы в самом деле, молодой человек! Да вас просто молодым успешным русским европейцем назвали, а вы сразу кукситесь… Но неважно, неважно: машина есть у меня. Так что, поедемте?

— Ну, — сказал Паша и ещё на какое-то время задумался… Хотя он уже понял, что сейчас согласится…

С погодой им подфартило: было солнечно, хотя и ветрено, не без того, и ветер был холодным, но уговор ведь был такой: просто выехать куда-то — туда, на природу, побродить вокруг горного озера, никуда там не взбираться, не забираться… и, глядя на цивильный костюм и туфли Нехоженого, в которых он заехал за Пашей в субботу, Паша понял, что уговор остаётся в силе… Да он и плохо представлял себе этого писателя лазающим по горам… но всё же кто его знает, — думал он, пожимая пухлую руку, — а может, решил похудеть… но не в таком же костюме, это уж точно.

Паша сел в тёмно-малиновую «БМВ», и они покатились — потихоньку-помаленьку, и даже выехав на автобан, не стали сильно разгоняться, а поехали по полосе, предназначенной для тех, кто никуда не спешит.

— …А как вам книга? — спрашивал Нехоженый, имея в виду уже не свою, а ту, которую Паша получил после домашней лекции, где они и познакомились, — получил то есть в подарок, как и другие гости, от автора…

— Ну так, ничего, — сказал Паша, — прикольно.

— А вы верите в то, что пощёчина Бретона сыграла ту роль в мировой истории, какую приписал ей Иван?

Нехоженый имел в виду оплеуху, которую отвесил Эренбургу Бретон, из-за которой вместо Эренбурга на антифашистский конгресс срочно снарядили Пастернака, где он, увидев непосредственно перед собой весь мир в компримированно-делегированном виде, бурные аплодисменты которого — мiра, не читавшего его стихов и устроившего ему, тем не менее, невероятную овацию… Б. Л. расценил как некий аванс бытия, и в этот самый миг ему пришло в голову, что он должен написать роман, адекватный этакому… «овационному авансу», ну да, и у него зародился замысел «Живаго», выход которого, по мнению автора, и последовавшая — не без поддержки ЦРУ — Нобелевская премия изменили ход всей мировой истории.

Автор книги говорил и на лекции, что он уверен: без этого не было бы ни оттепели, ни впоследствии — перестройки, СССР бы не распался, мир имел бы тогда какую-то другую, Альтернативную Историю…

— Нет, — сказал Паша, — что Пастернак так повлиял на весь ход… не верю, нет. Скорее уже тогда Набоков.

— Почему Набоков? — удивился Нехоженый. — И каким же, позвольте полюбопытствовать… произведением?

— А… вообще никаким не произведением… Речь ведь идёт об «эффекте бабочки», — махнул рукой Паша, — вот и представьте себе: где-то во время прогулки, вот в этих самых Альпах, энтомолог махнул… не сачком, а рукой… да и прихлопнул от досады… неинтересную какую-нибудь… капустницу, которую принял было за новый вид nabokovi, тем самым… полностью изменив ход мировой истории.