Как-то незаметно с площади исчезли все, кто поумнее, потрезвее, постарше, оставив буянить и вопить почти подростков, едва преодолевших, а то и не успевших еще преодолеть порог призывного возраста. Но кроме воплей и швыряния камнями в стены и окна окружающих площадь домов это сборище малолеток ничего не предпринимало, видимо, все-таки хорошо сознавая, что полторы тысячи штурмгеверов, скопившиеся вокруг дворца, способны сделать из них кровавый фарш за несколько минут. А такой исход не устраивал тех, кто организовал и подогревал это сборище.

За прошедшие часы комендант снял всех патрульных с улиц города, укрепив оборону стратегических объектов: электростанции, нефтеперерабатывающего завода, аэропорта, — блокировав выходы и выезды из города со стороны негритянских кварталов силами армейских частей, временно подчиненных ему. Рассуждая здраво, сейчас можно было спокойно попивать чаек или коньячок и дожидаться, пока у протестующих не окончится спиртное и «революционный» запал, потому как судьба остальных местных жителей, поневоле попавших в переделку, коменданта, да и остальное армейское руководство, так же, как и бригаду московского гостя, не волновало нисколько.

Но неожиданно, побесившись еще часок, студенты выделили из своей среды пятерых представителей, которые с белой тряпкой в руках подошли к ограде и принялись требовать разгоовра с комендантом города для изложения ему своих требований. Им повезло, что местным языком не владел никто из солдат, да и офицеры знали его с грехом пополам, благодаря по выданным еще в начале армейской операции разговорникам, иначе, не сдержавшись от наглости и беспардонности «требований», положили бы парламентеров тут же, возле ограды, парой коротких очередей.

Но так или иначе, двух девиц, одного огромного, двухметрового негра и двух белых парней помельче провели во дворец под солидным конвоем и заставили дожидаться приглашения у кабинета коменданта, в котором сам комендант с утра побывал всего два раза. Первый раз он захватил отсюда все хранившиеся у него карты города и окрестностей, а во второй — приказал перевести всю оперативную связь в дальний, резервный кабинет, где с раннего утра отдыхали, вернувшись из загадочного предрассветного рейда, некие «представители» и начальник особого отдела штурмового батальона капитан Мишин. В этот резервный кабинет вход был закрыт для любого заместителя коменданта, и даже для командиров прикомандированных полков не сделали исключения, с ними комендант беседовал в коридоре.

Когда по телефону коменданту было доложено о парламентерах, он тут же передоложил об этом сидящему за соседним столом Октябрьскому, который, вместе с капитаном Мишиным, пытался составить безопасный резервный маршрут для всей группы к аэропорту. К сожалению, информация из города поступала отрывочная и противоречивая, потому оба руководителя терялись в догадках, что же лучше: пробиться налегке и побыстрее, используя преимущество внезапности, или же прихватить в качестве конвоя штурмовую роту и пройтись по городу огненным шквалом в полной безопасности для себя и для груза. По большому счету, это была игра ума, и Октябрьский, и Мишин занимались ей в частности, что бы скоротать время, потребное на успокоение города. А то, что окончание беспорядков не за горами, чувствовали все, даже приободрившийся комендант, так во время, а главное, непринужденно переложивший ответственность со своих плеч на «московского гостя». Стихийное, порожденное чье-то злой волей и совершенно не подготовленное к длительным действиям безумствование местных хулиганов и люмпенов должно было выдохнуться очень скоро.

Услышавший от коменданта о парламентерах, Октябрьский оживился:

— А что, почему бы не поговорить, лишь бы человечки приличные попались…

Невольное бездействие, да еще в обществе нервозного, ожидающего кар небесных на свою голову полковника Сизовцева требовало разрядки, и праламентеры пришлись очень кстати, несмотря на то, что всерьез эту делегацию никто не воспринимал.

Как настоящий режиссер, Октябрьский захромал, закружил по комнате, выстраивая мизансцену, необыкновенно довольный тем, что может развлечься и проявить до сих пор скрытые собственные таланты перед публикой.

В центр комнаты вытащили стол, заставили его бутылками коньяка, водки, за которыми специально послали одного солдатика из караула, сервировали блюдо, оставшееся после обеда, пустыми банками из-под тушенки, неожиданно обнаружившейся селедкой, кусочками хлеба. Не забыли и про стаканы по числу участников действа, выложили пачки папирос, пепельницы из главного губернаторского кабинета, солидные, хрустальные и мраморные, неведомыми путями попавшие в эту комнату.

— Так, товарищ Прошин, ты у нас будешь изображать пулеметчика, — с азартом расставлял теперь статистов Октябрьский. — Попроси у караула пулемет и садись на подоконник. Кстати, шутки шутками, но посматривай за этими… парламентариями… кто знает, что у них на уме…

Предупреждать майора-лейтенанта о бдительности, наверное, и не стоило, он с радостью вооружился с помощью карнача и даже хотел было испытать ручной пулемет, но Октябрьский запретил палить в помещении без особой нужды.

Тем временем, талантами Егора Алексеевича Пан превратился в летчика с капитанскими погонами (у запасливого коменданта и не такие еще нашлись), Успенский стал артиллеристом, а сменивший после операции штурмкомб на привычный мундир офицера госбезопасности капитан Мишин был посажен в центр композиции, как свадебный генерал.